На земле почти не осталось Прекрасных Дам. Их и раньше было немного, а теперь они вовсе перевелись – не их век. Прекрасные Дамы исчезли вместе с особенными условиями, в которых они произрастают, где их взращивают - неспешно, любовно и терпеливо, как шелковичных червей. Я не исключаю, что в когда-то существовала целая наука, секреты которой утрачены. Я, к примеру, встречала только одного человека, который владеет тайным рецептом и умеет создать Прекрасную Даму. Конечно, у исходного материала, у женщины, то есть, тоже должны иметься природные задатки – как, например, стройные ноги и гибкий стан у будущей балерины. А они есть тоже далеко не у всех.
Когда мне нужно расслабиться и мысленно перенестись в какое-нибудь уютное место, где было по-настоящему хорошо, я вспоминаю дом, где жила Прекрасная Дама. Вспоминая его, я отдыхаю душой и набираюсь сил. Возможно, я хотела бы оказаться там целиком, то есть и физически тоже, но это невозможно: дом Прекрасной Дамы отделен от меня не только километрами, которые я бы преодолела без труда, потому что это только лишь одна ночь в поезде, но и временем, которое, условно считаясь прошлым, отгородилось от настоящего дверью с вывеской «юность», и вход туда закрыт.
Что это был за дом и кто и как в нем жил, и почему там появилось на свет такое явление, как Прекрасная Дама - изобразительные средства бессильны, когда речь идет о созревании бабочки внутри куколки, а потому даже самое подробное описание вызовет вопрос: ну и что же там было особенного, в том доме? Да в общем-то, ничего особенного, обыкновенная городская квартира, сильно запущенная, с тараканами. Это теперь тараканы встречаются все реже и реже, а тогда они жили во многих, даже в самых приличных кухнях у чистоплотных хозяек – переползали от менее чистоплотных соседей. (К слову сказать, в той квартире тараканов на кухне водилось столько, что когда я туда входила ночью и зажигала свет, мне казалось, что шевелятся стены. Для гостей, как и для самих хозяев, существовало железное правило: еду в комнаты ни носить ни под каким видом, потому что стоит чему-то съестному оказаться в жилой части дома, как туда немедленно устремляется десяток тараканов).
В этом доме – не хочется по-обывательски называть его квартирой - я получила все, о чем смутно мечталось наяву, грезилось в снах, что я искала в книжках детства. Там хранились рассыпанные искры – их собирали, сортировали и раскладывали по специальным коробочкам, а потом делились с желающими. Откуда их брали, как получали и что они такое - эти искры, которыми меня одаривали – я не знаю. Возможно, я сама их придумала – возраст был такой.
* * *
Попала я туда случайно и практически без приглашения хозяев. Я мечтала о приключениях, и судьба подарила мне этот дом вместе с его хозяевами как самое чудесное приключение из всех, какие со мной приключались – но я в ту пору об этом еще не знала: я была бессмертной, а жизнь мерцала во все стороны бесконечной пыльной радугой, и я была уверена, что впереди меня ждет еще много чудесного и радостного.
Я ехала в Крым на перекладных электричках. Никаких билетов, что вы. Со мной ехала целая компания таких же ездоков на электричках без билетов, это тогда было модно – на перекладных, почти без денег. В этом «без денег» был особенный шик. У меня были длинные волосы, расклешенные, обтрепанные внизу джинсы, майка с вышитым цветком, на запястьях – плетеные бисерные феньки. На плече – холщовая сумка, за спиной рюкзак со спальником. Как-то ко мне в электричке обратилась тетка: «Пацан, ты откуда такой?» - а у меня были длинные кудрявые волосы… Это потому что мы все выглядели одинаково. С длинными волосами и в джинсах. Только на одной девушке была цыганская с оборками юбка в крупный цветок, а за спиной вместо рюкзака висела гитара, девушка была художница и умела петь. Только цветок у меня на майке был особенный - я его вышивала сама для себя.
Наше путешествие началось на Курском вокзале, мы сели в пассажирский поезд до Тулы - очень грязный и очень грохочущий. Поезд до Тулы грохотал так оглушительно и многосложно, что в его грохоте чудилось гитарное бряцанье и человеческие вскрики. После Тулы мы пересаживались с электрички на электричку, покупая еду в пахнущих мушиной отрыжкой магазинах на маленьких станциях, подолгу отвисая в тени раскидистых лиственных деревьев. Нам улыбались, нас не замечали. Мы наконец-то стали взрослыми, мы так долго ждали перемен - не в политическом, а в личном значении, дождались и теперь наслаждались их запахом – шелковицы, вишни, луговых трав и цветов, пыли и креозота, и вкусом – копеечных пирожков и железнодорожной воды. Кто помнит, тот поймет. Кто не помнит – объяснить невозможно. Труп великой империи разлагался вокруг нас весело и душисто, и тепло его гниения проникало в нас, наполняя творческой энергией. Крошечные поселки и безымянные полустанки были нашим Новым Светом, их скромные названия звучали более призывно, чем имена далеких континентов с коалами и поющими рыбами, а жареные в масле канцерогенные пирожки были вкуснее пирожных в австрийских кондитерских. У нас была свобода, и впереди – целое лето.
Каждый из нас уже как-то определился в жизни: одни поступили в МАРХИ, другие в Полиграф, кто-то решил «ничего не делать и просто жить». Я не очень хорошо представляла, что делать дальше, я не собиралась никуда поступать, а «просто жить» мне было скучно – я уже пробовала. У меня была тайная цель - самая расплывчатая, самая заманчивая из всех возможных, гораздо более интересная, чем поступление в институт или «просто жизнь»: я хотела стать настоящим бродягой, странствовать по развалившемуся СССР, а потом по всей Европе. Как это будет выглядеть, я не представляла. Я не думала про связь, существующую между моими мечтами и опустившимися тетками без возраста с опухшими лицами, торгующими собой на вокзалах в больших городах.
Мне хотелось встреч и впечатлений, а в конце пути меня, конечно же, поджидал такой же как я герой-романтик - одинокий, объездивший полмира в поисках свободы и мечтающий обо мне. Это были туманные перспективы, ни до чего такого дело пока не дошло – мы только вчера выехали из Москвы. Весь мир выглядел сплошным лучезарным обещанием, так приветливо переливалось солнце в пыльных окнах электрички, горели в сумерках семафоры, а вдали темнел синеватый хребет леса и мигали робкие огоньки неведомых деревень…
Мы ехали на перекладных электричках один день и одну ночь, мы были молодые и очень выносливые – много дрянной самой дешевой еды, одеяло на ночь, глоток воды. Нам некуда было торопиться, мы не были ограничены жалкими тридцатью днями отпуска – впереди ласково улыбалась целая жизнь. От этих новых восхитительный переживаний мне было сказочно хорошо много часов подряд – до вечера следующего дня. А вечером следующего дня, когда мы уже въехали на Украину, и мимо поплыли пирамидальные тополя и выбеленные одноэтажные домики, в душе у меня смерклось. Мне было все еще радостно, но почему-то ломило глаза, а мечты о будущем, пейзажи за окном, обрывки разговоров и песни под гитару сплывались в колючий беспокойный узор.
У меня температура, - думала я. – Я заболела. Ну и ладно: полежу и пройдет. Это меня продуло в тульском поезде, а может, еще в Москве. Я напрасно себя утешала, мне становилось хуже, по телу ползали железные муравьи озноба, и наплывающие видения становились все более угрожающими и яркими. Я легла на скамейку и погрузилась в неприятное состояние полусна-полуяви. Не хотелось ни пирожков, ни белых украинских хат с мальвами в палисадниках, ни героя-романтика, ожидавшего меня в лучезарно-далеком будущем. Хотелось домой или в больницу, или в любое другое спокойное место, где не будет грохотать электричка, где не поют под гитару тошнотворно-звонкими голосами про то, что все идет по плану, и не придется вылезать посреди глубокой ночи на незнакомой конечной станции, чтобы дожидаться следующей электрички.
- Что с тобой, душа моя? Ты заболела? - Надо мной склонилась чья-то густая, рыжая, как у разбойника Барбароссы, борода, вокруг плыли лица моих приятелей – это они нажаловались случайному человеку, что со мной неладно.
- У меня все нормально, - хотела я сказать, но ничего не получилось, потому что звуки уплывали, а в глазах извивались красно-черные птичьи узоры.
- Лобик горячий, - сочувственно сказала Борода.
Ее слова прилетели, покружились в голове, унеслись во гремящую заоконную тьму.
-Как она дальше-то поедет? Нам пересаживаться, - бубнил кто-то из наших. - Куда мы ее денем?
-Не надо меня никуда девать, - сказала я чужим грубым голосом. – Я сойду в ближайшем городе, сдамся в больницу.
-Это правильно, - сказал бородатый. – Я тебя провожу. Сейчас Запорожье.
Он помог мне встать и повел к выходу, взвалив на плечо мой рюкзак. В тамбуре меня вырвало, кто-то ругался, хотели вызвать милицию. Ребята вышли прощаться, мы договорились, что встретимся в Крыму, в Симеизе.
До Симеиза в тот вечер было очень далеко. Незнакомый город встретил меня арктическими гриппозными сквозняками, воплями локомотивов, слепящими огнями, которые сливались в какие-то жуткие тошнотворные гирлянды, пирожковой вонью, скамейкой на трамвайной остановке, на которую я улеглась, потому что сидеть не могла. Стояла теплая южная ночь. Бородатый сообщил, что повезет меня не в больницу, а к себе домой. А я сказала, что мне к нему не хочется, но меня снова затошнило, и я притихла.
Мы садились в трамвай. Он сказал:
-У меня дома жена, так что ты ничего такого не бойся.
Ничего такого я не боялась. Просто мне хотелось, чтобы раз – и все пропало: и настырная Борода с ее неуклюжей заботой, и дребезжащий трамвай, и тошнотворно скачущие за окнами огни. Чтобы вместо них - чистая постель, теплое одеяло, стакан с водой и мокрое полотенце на лбу. Наверное, я потеряла сознание, потому что наутро не могла вспомнить, как вылезали из трамвая, как шли по улице… Помню обшарпанный парадняк довоенного дома, лампочку на шнуре, потом все снова куда-то делось, а когда я вернулась - запах кухни и удивленное лицо незнакомой молодой женщины: телефона у них не было, и предупредить жену он не мог. Потом уже я узнала, что у Доди, моего благородного спасителя, рыло, что называется, было в пуху, и девушки без ведома жены переступали порог их дома… Но у меня-то была температура около сорока, остатки блевотины налипли корочкой в уголках рта, и говорить я не могла. Я была беспомощным больным подростком. Я не охотилась за чужими мужьями.
Меня отвели в ванную – ту самую огромную ванную, позже так горячо мною любимую - с окном, где, лежа в зеленоватой воде, можно было до головокружения любоваться видом неба Трои из рассказа Битова. Меня умыли, а потом завернули в прохладные простыни и напоили чем-то травяным и крепким.
Наутро я проснулась без температуры и головной боли, еле живая от слабости, но почти здоровая и с ощущением чуда. Это ощущение не покидало меня все время, пока я жила в этом доме, а жила я там почти целый месяц. В Симеиз мне расхотелось, и даже герой вдали как-то расплылся.
Я потом многое поняла про тот первый вечер. Пригревший меня Додя, хозяин дома, не то что бы внезапно проникся ко мне каким-то исключительным сочувствием. Просто он был от природы заботлив, особенно, когда дело касалось молоденьких, хрупких, ничьих девушек. Скорее всего, у него в голове сразу созрела мысль, что, подлечив и приведя меня в нормальный вид, мною можно будет как-то воспользоваться. До этого дело не дошло, я подружилась с его женой Владой, а сам Додя меня не привлекал: не люблю я востроглазых слащавых сатиров - коренастых, пузатых, с ног до головы покрытых веснушками и мягкой рыжей шерстью. Да и я, в общем-то, не слишком его интересовала – ему нравились все или почти все женщины, это конечно, но предпочитал он все-таки тихих уютных девушек среднерусской внешности, а я такой не была - ни тихой, ни уютной, ни среднерусской. Чувствуя Додины котиные флюиды, я почти сознательно и не без помощи Влады повернула дело так, что вроде бы это она меня приютила и вылечила, а он только привел в свой дом.
Я никогда не была в этом городе раньше и понятия не имела, что где-то на свете кроме Москвы и Киева могут существовать такие сталинские дома, такие старые уютные голубятни и зеленые почти московские дворы. Зато я видела по телевизору «Весну на Заречной улице», и теперь узнавала заводские трубы, которые отравляли зловонными выбросами городской воздух и заодно воду из-под крана. Днем на жерла этих чудовищ надевали специальные колпаки, чтобы меньше чадили, но к вечеру колпаки снимали, и воздух в городе оказывался таким пахучим и густым, что его можно было нарезать кусками, как пирог.
С Владой мы проводили вместе все дни. Она была меня старше. Она не работала – ни одного дня в своей жизни, жила на полном обеспечении Доди – и нисколько этим не тяготилась. Это был очень хороший месяц и для меня, и для нее. А мне казалось – только для меня, я думала - у нее всегда так: всегда лето, всегда легкие прозрачные вечера, вдохновенное безделье, когда ни одна мелочь не остается незамеченной, и все требует внимания и тепла. Все вокруг принадлежит тебе - для тебя. Однажды я посмотрела в зеркало и впервые себе понравилась: лицо, волосы, фигура, все это вдруг оказалось вполне приличным. Я носила Владину одежду. Она рассказала мне всю свою жизнь. Мы ходили к Доде в мастерскую – он работал бутафором в местном театре. Вместе кроили, шили, красили, перешивали и перекрашивали, плели кружева и нанизывали бусы.
Ходили на барахолку: это было целое предприятие. Додя готовил реквизит для спектаклей и ошивался на барахолках каждое утро. Он отправлялся туда, как на работу. Все покупал: себе - ржавые пряжки и заклепки, собачьи поводки, сломанных кукол, фетровые шляпы и чугунные утюги, Владе – кружева, бисер, бахрому от ковра. А еще: обувь и одежду – чтобы носить; рваные растянутые безразмерные тряпки – чтобы перешивать; занавески, ткань, дырявые покрывала – мастерить из них что-нибудь для себя, для работы или на продажу; и еще - бусы, кольца, брошки, старые парики, игрушки, любые обаятельные, необычные вещицы - без счету. В их квартире и в Додиной мастерской хранились коллекции, которые они вместе собирали: коллекция поп-арта, коллекция арнуво, коллекция кича, кукол, ложек, старых чашек, стаканов, портсигаров. Была коллекция трусов и лифчиков, галстуков и дамских шляпок. Старых фотографий и открыток, марок и афиш.
Барахолка была для нас раем, полным сокровищ – случайных, ничьих и доставшихся почти даром. В этом раю, который с утра до вечера копошился и гудел позади центрального городского базара, все готово было сделаться нашим, все так и просилось в руки.
Все немосковское, незнакомое, непривычное меня ужасно волновало: узор на ситце, вилки и ложки из нержавейки с заводским клеймом, чайники и тарелки с рисунком. Я купила себе вилку – «Запорожсталь», она потом пропала, и я до сих пор жалею. (У меня как-то раз потерялась золотая сережка, но мне ее не было так жаль, как ту вилку из нержавейки). История: начало века, революция, война, послевоенные годы, шестидесятые, семидесятые. Малороссия, юг, социализм - не антиквариат, уже кем-то оцененный и предлагаемый задорого понимающим людям, а лежалое, говорящее, живое старье.
Но лучшим в их доме были не коллекции, а все-таки вид из окон. Все коллекции мира меркли по сравнению с этим видом: сокровища нужны людям, но без них можно обойтись, а без вида из окон в квартире Доди и Лады обойтись нельзя. Такие дома строили в тридцатые годы. Помните, как они выглядят: барачного типа, длинные, но добротные, с большущими окнами в полстены, разделенными переплетом на квадратики. Из окна спальни открывалась улица с трамваями, маленьким рынком вдоль тротуара и хозяйственным магазином – в принципе, ничего особенного; зато из кухни – двор с качелями, каруселью и бельем, которое украинские тетки развешивали на веревках, и эти простыни и подштанники так мечтательно стелилось на ветру, вокруг дрожали от ветра серебристые тополя, дальше – тоже тополя и, кажется, еще один похожий дом. Про окошко в ванной я уже говорила – там тоже были тополя, белье и небо. И мой любимый звук: воркование горлиц, до сих пор его слышу.
У них иногда ломались предметы первой необходимости, и тогда оказывалось, что это вовсе не первая необходимость: без них можно обойтись. Один раз сломалась раковина на кухне, ее сняли и куда-то унесли. Потом засорился унитаз, но его починили. Раковину унесли специально: она занимала слишком много места, а им хотелось переделать кухню в мастерскую, в которой и так уже громоздилась газовая плита. Холодильника вообще не было, продукты они не хранили, просто покупали и съедали.
Зато в доме было очень много барахла, оно лежало в углу и посередине комнаты, потому что Додя свои бутафорские изделия для театра часто притаскивал домой. Он их перекраивал и перешивал, стучал по ним молотком и клеил пахучим клеем. В свободное время делал бубны и небольшие барабанчики – бонги. Еще он шил на продажу пояса из кожи – зарплата в театре была не очень большая. В комнате стояла промышленная машина для шитья из кожи, я таких в жизни не видела, и представить себе не могла, что такое можно держать в комнате, где спят люди. Около машины лежали куски кожи, рулоны чего-то глянцевого, коробки, футляры, баночки и пеналы, где хранились всякие нужные штуки, стопки журналов и эскизов, катушки, бобины, коклюшки для кружев. Там стояли манекены, одетые во что-нибудь необычное и радующее глаз – в свадебное платье, например, а на голове - дамская шляпка с вуалеткой.
В углу, в высоком черном футляре стояла виолончель. На виолончели играл Додя. Влада мне потом рассказала, что он окончил консерваторию, это было так неожиданно, что я даже не сразу поверила. Но в один их дней оказалось, что это правда. Играл Додя редко и без особой охоты, но женственные изгибы и густые звуки виолончели облагораживали весь дом.
Еще в спальне был довольно глубокий сталинский эркер, его закрывала вишневая бархатная портьера, которая когда-то служила в театре занавесом. Из-за этой портьеры и виолончели атмосфера всей квартиры была немного выдуманной, театральной.
Спали на полу: я на циновке, хозяева на матрасе. Загорали на крыше, от которой у Доди был ключ. Ездили за абрикосами в заброшенный сад, потом чистили на кухне и варили варенье. Рвали цветы на берегу Днепра и составляли из них букеты. Плавали. Выжигали по дереву. Вышивали по коже. Рисовали портреты друг друга – получалось не очень похоже, зато было весело, такие портреты Влада и Додя называли шаржами. Когда мне хотелось побыть одной, я запиралась в ванной и смотрела в окно на кусочек южного неба: мне было очень важно иногда его видеть – «Вид неба Трои».
Обедали в кафе, Владе часто было лень готовить дома. Ездили гулять на Днепр. Вечером отправлялись на променад – я, Додя и Влада. Додя гордился, что рядом с ним идут две такие нарядные конфетки. Он вел нас под руку: с одной стороны я, с другой – Влада. Попадались знакомые, и он всем рассказывал, что у них гостит девушка из Москвы, проезжала мимо, заехала в Запорожье и живет себе у них дома.
Нигде я не видела такого отсутствия быта. Я не знала раньше, что можно не работать - работал только Додя, да и то не особо надрывался. Нигде не встречала такой заботы и снисходительности друг к другу. Такого рыцарственного отношения к даме - в Доде, несмотря на его котоватость, оно присутствовало. И главное – я никогда раньше не видела Прекрасную Даму на пьедестале.
На пьедестале стояла, конечно же, Влада. Поставил ее туда Додя, хотя Влада говорила, что это она сама, а Додя появился уже потом. Я думала об этом, пыталась представить, как все начиналось. Как-то раз я была в квартире, где выросла Влада, где жила ее мама, рассматривала школьные фотографии. И я увидела: пьедестала раньше не было, это все-таки Додя.
Трудно объяснить словами, о каком пьедестале идет речь. Это, конечно же, внутреннее настроение, которое удается внушить окружающим. Каждое слово Дамы входит в историю. Каждый жест запоминается. Она вдохновляет. Одухотворяет. Управляет скрытыми механизмами. Поворачивает невидимые стрелки. Слагает стихи. Плетет кружева. Пишет прозу. Пишет маслом. Собирает старинные тарелки со стертым рисунком. Осколки, обломки, кусочки и крупицы прекрасного и бесценного сами тянутся в ее руки, чтобы обрести новую жизнь. Старые журналы, моды двадцатых. Искусственные цветы, сделанные ее руками. Ее тетради. Ее альбомы. Ее дневники. Материя, которую не приходит в голову оценивать деньгами. Время, которое не отмеряют в кусках. И все бессмертно – отныне и навеки. И все легко.
Любое выступление Лады – приготовление абрикосового варенья, или выбор ткани в магазине уцененных товаров, или кропотливые раскопки на барахолке – становилось перформансом. В центре лицедействовала Влада, за ее плечами подпевал хор, на заднем плане располагались декорации. Весь окружающий мир послушно выстраивался перед ней, становясь послушным, но не переставая быть свободным и цельным.
Все кругом становилось оркестром, которым дирижировала Прекрасная Дама.
Как правило, такое покушение на независимость явлений, желание подчинить их своей воле – свойство истеричных натур и, в конце концов, проявление их слабости. В результате – экзальтированность, излишняя манерность, раздражительность, страх и напряжение в случае, если что-то идет не так - хор не желает подпевать как следует, или зрители отвлекаются на посторонние зрелища, или появляется некто другой, кто тоже желает дирижировать и норовит выхватить дирижерскую палочку. Но нет: наша Прекрасная Дама была морально устойчива и не склонна к истерии, и мир послушно вел себя как следует, потому что она неторопливо, терпеливо и грамотно выбирала для своих перформансов подходящий момент, что исключало провалы. И устраивала их в первую очередь для себя – что тоже важно.
Днем Прекрасная Дама заходит в кафе на одной из центральных улиц, чтобы отобедать. На нее не обращают внимания - никто же не знает, что перед ним Прекрасная Дама. Она тихонько садится за столик и заказывает рыбу. Через некоторое время ей приносят - небольшая рыбка на узенькой фарфоровой тарелочке, все культурно. Дама берет вилку и отделяет несколько кусочков рыбьего мяса. В этот миг в тарелке что-то происходит, и целую минуту дама сидит неподвижно. Надо же: в животе у рыбки глисты. Они белые, длинные, но чистые и вполне свежие. Не изменившись в лице, Дама осторожно вынимает глистов, кладет на край тарелки и спокойно съедает рыбку. На мой, абсолютно царственный жест: в любой ситуации можно оставаться элегантной. На месте Прекрасной Дамы могла бы оказаться любая другая дама, и момент был бы упущен. Брезгливо перекошенный рот, звякнувшая об пол вилка, крикливые жалобы – вот как вела бы себя на ее месте другая, потому что Додя вовремя не объяснил ей, что существует пьедестал и Кодекс Прекрасной Дамы. Чтобы не упасть с пьедестала, следует быть вежливой, великодушной, необидчивой, незлопамятной, добросердечной. Если Кодекс нарушен, Дама не сумеет удержаться, падение будет болезненным, а поражение необратимым.
Можно допустить, что Прекрасная Дама могла бы и рассердиться и даже отправилась бы жаловаться шеф-повару, но и тогда все выглядело бы изящно. Поход к шеф-повару тоже превратился бы в перформанс.
А еще Додя не пропускал мимо себя ни одной бабы. Влада была одна на весь город Прекрасная Дама, она так и оставалась для него единственной, но вряд ли ей было от этого легче. Додя не мог по-другому. Он был ходоком, его таким создала природа, а может ли пойти человек против природы? Он пользовался всем, что само шло в руки. Женщин к нему притягивала влюбленность, любопытство, корысть или просто безделье и провинциальная скука. Додя всех одаривал своим вниманием. Но Прекрасными Дамами делал немногих. Только некоторых. Избранных.
* * *
Я через месяц уехала и вернулась на следующий год, а Влада и Додя зимой приезжали в Москву. А еще через два года они расстались. Не хочется вспоминать, кто был прав, кто виноват, и кто постоянно шастал налево, а кто подолгу сидел один в пустой квартире, и кто в итоге завел серьезный роман на стороне, а кто остался у разбитого корыта с таким чувством, что весь целиком вложился в другого человека, а теперь ни человека, ни тебя самого, и кто скорбно стенал и заламывал руки, как отчаявшийся Иов, а кто ждал перемен и собирался начать жизнь заново. Это было давно, и подробностей уже никто не вспомнит.
А позже у него появилась другая девушка. Она не заняла место Влады, она просто пришла и осталась. Я когда ее увидела в первый раз, даже расстроилась - такая маленькая женщина, невыразительный среднерусский тип. Серые волосы, испуганные глаза, неброская внешность жительницы равнин. А кеды, господи – 33 размер. Но я сразу почувствовала, что она станет Прекрасной Дамой. А Додя еще раньше это понял. Он был счастлив, и вдохновение прямо выплескивалось из него, как кипяток из кипящей кастрюли. Просто у нее, думала я, другой характер: ей не хочется устраивать перформансы ни в столовых, ни на рынках, ни посреди кухни, засыпанной желтыми абрикосами на варенье, принесенными из заброшенного сада.
Потом они пропали – равнинная девушка и счастливый Додя.
А с Владой мы все равно дружили. Она долго еще стояла на пьедестале: посеянное однажды зерно развивалось, жило внутри и потихоньку влияло на окружающий мир, как радиация. Сперва она открыла мастерскую по производству аксессуаров из кожи и сама уже продавала и дарила свои изделия всем, кому хотела. Потом вела на местном телевидении программу, посвященную моде. Но со временем что-то пошло не так. Что-то неуловимо распадалось, выцветало, таинственное мерцание замещалось серым и безжалостным будничным светом. Даже самая удачная косметическая процедура не вечна – наступает день, когда морщины снова пролегают по намеченным когда-то дорожкам, и усталой становится кожа, и возраст неумолимо проглядывает. Но не в обнажившемся возрасте было дело: просто рассеялось колдовство, и однажды Прекрасная Дама проснулась симпатичной, но самой обыкновенной молодой женщиной. Вот в чем беда: волшебные нити втягиваются обратно. Это страшно, но с этим приходится мириться. Просто нужно всегда помнить – не только Прекрасным Дамам, а всем, всем: волшебство – оно не навсегда, его даруют на время, но в любое мгновение могу забрать навсегда.
Кстати, новую Додину девушку звали Инна – загадочное, интровертное имя. Я его боюсь. Это была совсем не Влада. Я сама никогда не сумела бы ни быть Инной, ни дружить с Инной.
Я знала, что они с Додей переехали в Москву и живут в нашем районе, где-то недалеко от моего дома, совсем рядом – еще одно чудо. Что они по-прежнему вместе. Что снимают квартиру. И больше ничего.
И вот однажды общие знакомые мне случайно рассказали, что Инна вовсе уже не Инна, а популярная писательница. У нее куча поклонников, псевдоним, большие продажи, всемирная известность и целый маркетинковый отдел в одном крупном издательстве занимается исключительно ею. Я читала ее книги… Прекрасная Дама, выбравшись на свободу, отвергла пьедестал, показавшийся ей слишком статичным, расправила крылья, оторвалась от земли и полетела - над троллейбусами, трамваями, пешеходами и трубами теплоцентрали. В общем, принцип был тот же – только не с материей, а со словами. Она брала слова и распоряжалась ими, как хотела. Они ее слушались, послушно выстраиваясь в волшебное зыбкое притягательное созвездие.
* * *
Интересно, что бы еще выросло, если бы Додя продолжил свой достойнейший труд – имеется в виду, конечно же, не совращение малолеток, а сотворение крыльев и пьедесталов для Прекрасных Дам.
Я не стала прекрасной дамой и не умела сиять на небосклоне. Я даже не стала одной из девушек, привлеченных Додиной харизмой. Я осталась с Владой и потеряла Додю. На время, всего на полтора десятка лет.
Но во мне навсегда остался его дом. Что-то передалось – как передается грипп или шизофрения - говорят же, что она еще какая заразная. Что-то осталось со мной с того первого лета, когда я спала на циновке и загорала на крыше – не из хипповости, а потому что так у них было заведено. Слишком долгим и насыщенным было то лето, слишком яркое ощущение чуда я пережила: моя жизнь стала другой, и я на все смотрела уже по-другому. Частица меня навсегда осталась там – с бубнами, барабанами, тараканами, кружевами и куклами, треснувшими тарелками и несколькими забытыми мною при последнем отъезде вещами. Там остались мои корни, там берет начало моя жизнь.
Все было бы совсем другим, если бы не Додин дом, где мерцали рассыпанные искры, царила Прекрасная Дама, а Додя шил на кухне свои пояса и мастерил бонги, и где я была счастлива – искристым и легким, высочайшей пробы счастьем.