К белой остановке подкатывает красный игрушечный трамвай. Дымы недвижимы над трубами теплоцентрали. Гудки паровоза с промзоны прозрачны и выпуклы: сгустившееся пространство.
-Ложьте, ложьте польты, чего вы мне их суете, - интересуется крошечная хромая гардеробщица районной зубной поликлиники. Она ловко справляется с твоей секондхендной лисой, роскошной, но тощей, к тому же мокрой (твоему величеству не сообщили, что утренний снег перейдет в дождь).
В вестибюле аншлаг: раздаются поликлинические талоны. Лица зелены, коричневы, сини в энергосберегающем свечении. Участники длинной пожилой очереди окружают стеклянную регистратуру.
- Полис давайте, - голос в окошке.
- Какой полюс? – пациент.
- Полис, а не полюс, старый дурак, - торопит выдавальщица.
Дедушка ползает по карманам, выдавливая наружу всевозможные бумаженции, хочет догнать их на лету, но они бесшумно осыпаются. Не обнаружив полиса, исчезает. Одобрительное волнение очереди: на одного меньше к хирургу - однако напирают сильнее. В воздухе растет напряжение - талоны достаются не всем. Палки, крючья, клюки и протезы постукивают и поскрипывают.
Но однажды и ты получаешь талон. В поликлинической прохладе тепло собственного тела успокаивает тебя. Долго скитаешься по этажам, сворачиваешь не в те коридоры, встречаешь полые кашпо на железных треногах (когда-то здесь цвели папоротники), путаешься под ногами у худых сексуальных анестезиологов, которые, споткнувшись об тебя, равнодушно матерятся и исчезают в кварцевых сумерках, утаскивая за собой фиолетовые тени.
Стеклянные двери, перебрасываясь отражениями, рассказывают о других измерениях: пространство удваивается.
(Необъяснимое блаженство внезапно охватывает тебя, и, будто с того света взираешь ты на стершийся линолеум, крашеные масляной краской двери с табличками, мигающие флуоресцентные лампы, вделанные в потолок, удивляясь, почему так сильно влияют на человека некоторые казенные помещения.)
Из кабинета доносится сладкий запах горелой кости. Очередь мостится вдоль стен, частично расположившись на узких банкетках. Втискиваешься на свободное место. Расслабленны, снисходительны улыбки проходящих по коридору районных дантистов. Конфетно-розовые халаты докториц не лишены кокетства. Медсестры укоризненно дожевывают на ходу. Напротив женщина – на голове ея возлежит размочаленная кожаная кепка, похожая на воронье гнездо – она (женщина, не кепка) оглядывает мизансцену пасмурно, даже враждебно. Имеются в виду и другие головные убранства, волосы различных мастей и густот, а также парочка безукоризненных лысин.
Пересуды на тему Сталина (хорош был, бесспорно), обсуждение способов варки свиных ушей, групповое просматривание журнала «Элитарная недвижимость», обнаруженного за шторой.
Рентгеновский кабинет популярен и пуленепробиваем.
Улавливаешь в себе высокомерное (граничащее с презрением) отношение к молодым мужчинам, которые посещают социальных дантистов. Не солидно, господа, очень не солидно, да-с. Хотя вот один ничего себе из очереди – высокий блондин с зимними глазами эсесовца. Легкий свитерок на нем. Однако длинноносые каблукастые ботинки выдают истинное положение дел и отметаются сразу и навсегда.
Рассматриваешь свое лицо в карманном для напудривания зеркальце, привычно поправляешь помаду, рассеянно переводишь взгляд в окно - и опять удивление: ночью бульвар окунули в сметану, но к одиннадцати часам графика сползла в сторону преобладания туши. Этот капризный рисунок лип, эта разметка веток, такая четкая, будто нарочно – их давно уже следовало бы поместить в какую-нибудь строгую повесть.
Как корова – думаешь ты – эта земля, белая в черных пятнах – честное слово, как корова!
Но нет ничего постоянного: выкрикивают и твою фамилию. Вооружаешься жеваным носовым платком и насморочными интонациями побирушки: доктор любит, когда канючат. Господи, благослови! Здесь нет ничего, кроме клеенчатых ширм, за которыми вежливо звякают инструменты: в их телах (инструментов) отражается с одной стороны день, а с другой – анастезированая ротовая полость, полная света и страха. Щипцы опасно холодят десны и, кажется, сейчас поранят, и только твое тепло остается с тобой в этом кафельном кубе... Эх, надо было перед выходом допить, осталось же с вечера… Но терзания твои напрасны: через минуту окровавленный зуб с грохотом падает в эмалированный таз. Одновременно с его падением – за окнами – воет сигнализация и взлетает стая ворон, рассыпаясь по небу – этот заключительный аккорд кажется длящимся, почти бесконечным.
(Чувство измененной реальности возрастает).
Посасывая кровавые слюни, скрываешься в уборной. Из общественного зеркала на тебя смотрит маленький красно-желтый «Мулен-Руж» Лотрека, уже довольно линялый экземпляр. Мужчины поликлинические ей, видите ли, не глянулись… А похвастаться-то нечем – общая невзрачность, помноженная на отсутствие сисек и жопы. Между юбкой и ношеными ботильонами - трикотажное исподнее, поддеваемое для сугрева. Крупного калибра винтажные бусы… эээ… мягко говоря, неуместны в этой журчащей хлорированной уборной, закапанной кровью: что простительно юности, не годится для других возрастов – главное вовремя спохватиться, чтобы, по крайней мере, выбирать благоприятные места для эскапад.
А потом ты движешься к выходу, головокружение усиливается, и поликлиника сложно поворачивается вокруг тебя, приоткрывая свои социально-медицинские тайны (от слова «секрет» веет бесстыдством), коридоры светлеют и незаметно переходят в улицу, и далее - в широкий бульвар, присыпанный снегом. Вот и салон «Жаклин»: какие-то тёлки в разноцветных куртках курят, как поплавки на белой воде. Ты идешь мимо них напрямик к остановке, чуть покачиваясь, шажками императрицы – стоптанные каблуки вязнут и кое-как вытаскиваются. Тушь твоя осыпалась, экономическая губная помада образовала две свалявшиеся полоски вдоль, зато поплывший грим молодит. К счастью, лиса твоя никуда не делась, даже успела обсохнуть в гардеробе среди пахучих старушечьих польт, и не исчезло твое успокоительное тепло, и блаженство не покидает тебя, вот только зуб… Над головой громоздится небо, будто припущенное молоко вскипело и пора бы его снять уже с плиты, наверное...
Вспоминаются «Охотники на снегу», только без озер и конькобежцев.
Внезапно ты перестаешь ориентироваться в этой незнакомо-знакомой местности, и во время приступа эйфории, которая следует за поликлиническим стрессом, созерцаешь свою жизнь, как монохромный узор (сепия + охра), нарисованный кровью на скомканном носовом платке.