Мавр

Талантливый Бусик изобрел Машину Времени в конце июня, когда ему исполнилось тринадцать лет. И назвал ее Мавр, сокращенно. Несколько месяцев он работал над набросками и чертежами. Потом долго собирал детали, копил деньги на транзисторы и батарейки, паял, клеил, свинчивал, все в полном одиночестве, в секрете. Почти два года ушли на постройку Мавра, доработки, дополнительные устройства.

На свой пятнадцатый день рождения Бусик совершил первый выезд во времени. Родители предлагали по случаю дня рождения пойти в поход с палатками по местам боевой славы его дедушки, поехать на экскурсию на два дня в Рязань или, на худой конец, в Переделкино. В крайнем случае, сходить в зоопарк или в кино. Но Бусик предпочел будущее. Все новые фильмы он просмотрел. И в зоопарке был уже сто раз, он не маленький.

На день рождения к Бусику из школы никто не пришел. Хотя он пригласил к себе полкласса и первую школьную красавицу Беату. Он знал, что никто не придет. Так случилось и в прошлом году, и в позапрошлом: один, всегда один... Даже Димка по кличке Козёл не заглянул поздравить, а еще друг называется! Зря мама старалась: пекла пирожки с грибами и с вишнями целый день, крошила салаты и жарила курицу в тесте. Всю это гору еды слопают нудные родственники, даже не похвалив. Будут жаловаться на свои болячки весь вечер, спорить о политике, перепачкают гору посуды, и маме придется мыть тарелки до полуночи. Конечно, Бусик ей поможет. Но с этого года все пойдет иначе, и папа с мамой увидят, какой у них умный, талантливый сын...

Сильно любил своих родителей Бусик, во всем им верил. Он решил стать не просто умным, а очень умным. Воплотить в жизнь мечты папы и мамы, чтобы они гордились, хвастались только им, а не глупой сестрицей, получившей какой-то там тухлый кубок и золотую медаль (наверняка фальшивую) за тупое плаванье и прыжки с трамплина. Светка себе всю голову отбила о воду, так что в ней не осталось ни крупицы соображения — ну зачем она отрезала волосы? И так не красавица была, а теперь все от нее будут шарахаться. Стыдно с такой сестрой в школе показаться. Вот у Беаты волосы золотистые, блестящие... ниже пояса, всю попу закрывают. И глаза у Беаты такие... жгучие... и синие, а шея — белая-белая, лебединая шея, так в книжках пишут.

Приняв от родственников причитающиеся ему поздравления, подарки, именинник сел за стол, все еще размышляя о Беате и представляя ее то в школьной форме, то в спортивном костюме с шортиками, на физкультуре, то еще как-нибудь... Ему не терпелось уединиться. В ответ на пожелания и поцелуи, задумчивый Бусик обцеловал, под строгим маминым взглядом, трех двоюродных теток, двух троюродных дядьев, Маргариту Семеновну — десятую воду на киселе, затхло пахнущую чью-то бабушку и неизбежную мамину подругу детства тетю Люсю с бородавкой на носу. Лампа под рыжим обтрепанным абажуром отбрасывала успокоительный, теплый круг на белую скатерть. Над раскладным венгерским диваном (гордостью семьи) березовая роща в золоченой раме беззвучно шелестела неопадающими, желтыми листьями. Именинник вежливо поковырял ложкой кремовый торт (синие розы не лезли в глотку) и отправился к себе в комнату «делать уроки». Лица присутствующих приняли соболезнующее выражение при упоминании об уроках. Тетя Люся грустно свесила нос с бородавкой: «Девятый класс — предвыпускной, и оценки, ах, как важны». Дальше грядет — Институт, с большой буквы, ВУЗ, из трех больших букв, или, страшно подумать, УНИВЕРСИТЕТ! Последнее слово произносилось родителями шепотом и с придыханием восторга, легкого ужаса перед грандиозностью задачи, которая под силу только интеллектуальному Гераклу или, на худой конец, Атланту. Одним словом, полубогу, но никак не хилому подростку Бусику, рассеянному и неусидчивому, по словам мамы, витающему в облаках или черт знает где, по словам папы, и вообще, отморозку, по мнению сестры.

Не только талантливым был Бусик, но и умным, по-житейски умным, в маму. Поэтому на Машине времени он решил отправиться не в далекое будущее, как герой Уэллса. До грядущих столетий ему, если честно, не было никакого дела. (Кстати, если вам интересно как работает Машина времени или как она выглядит — почитайте одноименную повесть Герберта Уэллса. Там все весьма подробно описано, хотя и несколько старомодно. Очень советую!) И в прошлое Бусик не хотел улететь — с историей ничего не поделаешь, она уже есть, и лучше не вмешиваться. Любопытно, конечно, что там наврали историки. Наверное, все они выдумали от себя. (Ни один из них не обладал действующей моделью Машины времени и ничего исторического не видел своими глазами, а все рассказывал с чужих слов.) Но молодого изобретателя больше всего интересовало ближайшее будущее — его собственное. Для того он и Мавра строил.

Если узнать заранее о своих ошибках, то, передвигаясь челночно взад-вперед по времени, их можно исправить без большого ущерба для человечества в целом и с огромной пользой для себя. Повезет ли ему в жизни или так и будет он одиноким, непонятым, непризнанным, пусть и гением? Не даром же мама Бусика постоянно вдыхала: «Знал бы, где упадешь — подстелил бы соломку...» И папа соглашался с еще более глубоким вздохом: «Ах, если бы я был такой умный, как моя жена потом! Все в мире относительно, — знать бы только заранее — как ко всему относиться! Так всегда говорил наш профессор Лев Григорьевич». «Умница был Лев Григорьевич, — кивала мама. — Такой талантливый, интересный... Да, наше грядущее — загадка! Никогда не знаешь, к чему приведут твои действия или бездействия...» Младшая сестра Светка поддакивала, с сожалением приглаживая короткие волосы; после стрижки она неожиданно стала похожа на лопоухого ежа.

Часы, память о папином дедушке, прокуковали девять. Протиснувшись мимо родственников и новой венгерской мебели, больно толкавшейся острыми углами, Бусик заперся у себя в комнате. Почтительно отворил двери чулана. Машина стояла в паучьем чуланчике, даже скорее кладовой, примыкавшей к маленькой спальне. По стенам на длинных самодельных стеллажах стояли «закатанные» банки с прошлогодним и позапрошлогодним вареньем, с кислыми яблоками, солеными огурцами и маринованными помидорами; имел место и дурно пахнущий жбан с квашеной капустой. Каждое лето мама с папой дружно варили, солили, мариновали, квасили, выстраивая многоэтажные батареи банок, точно предстояло семье выдержать длительную блокаду. Готовились к неведомому будущему. Съедалась за год в лучшем случае только половина запасов. Пыльные поллитровки громоздились, со всех сторон обступая Бусика, словно размножаясь в чуланной, сырой темноте. Тут же высились шпалеры спичечных коробков, коробок с макаронами и солью, блоков хозяйственного и туалетного мыла, закупленного впрок, на черный день.

Щелкнул выключатель. Вспыхнула желтоватая лампочка. Свет расползался по углам неуверенными волнами, пугая пауков. (Бусик расчистил только середину чулана для своих научных нужд, а до углов не добрался.) Привычно размышляя, почему выключатель не называется включателем, юный изобретатель забрался на велосипедное седло Мавра, настроил хронометр на десять лет вперед. Позвонил в звонок (который не нес никакой технической функции) просто для собственного удовольствия и чтобы подбодрить себя перед путешествием. Вспыхнули индикаторы на руле — красный, синий, зеленый. Он нажал на педали, сначала робко. Потом закрутились колеса все быстрее и быстрее. Окружающее затянулось мутной дрожащей дымкой, как асфальтовая раскаленная дорога в жаркий день. Заложило уши, словно на взлете. Желудок начал неприятно вибрировать, встряхивая проглоченный впопыхах кусок именинного торта. Путешественник заметил, что горы банок по сторонам стали медленно расти, а потом так же медленно начали таять.

Долгое время ничего интересного не происходило. Бусик останавливал Мавра, выбирался из чулана, проходил на цыпочках по сонной квартире, стараясь не скрипеть половицами. С каждым выходом пол становился все более облезлым и скрипучим. Видел себя, храпящего. Мама грузно ворочалась за стеной, стонали матрасные пружины, и папа выводил носом затейливые рулады. Он слушал удовлетворенно (все живы - здоровы!) и возвращался в чулан.

Потом Бусик заскочил в жаркий летний день. Сквозь прохудившиеся от многочисленных стирок зеленые шторы в запертую квартиру пыталось прорваться жадное солнце. Одиноко бродил он по пустым комнатам, где воздух застоялся. Видно, все были на даче... В столовой мебель и пол покрывали грязные газеты. Стены наполовину перекрашены из салатово-зеленых в рыжевато-персиковые. Затеяли ремонт, да так и не закончили — типично! Бусик споткнулся о ведро с краской, ушиб колено и выругался. Рыжее пятно брызнуло на паркет. Ничего, авось не заметят...

Он опять взгромоздился на Мавра. Проехал чуть дальше. Машина опять дернулась несколько раз и резко остановилась, звеня шестеренками. Лампочка под потолком не горела. Из крохотного оконца под потолком пробивался слабый свет; то ли утренний, то ли — вечерний. Покряхтывая, совершенно дезориентированный Бусик слез, покрутил головой. Нерешительно растопырив руки, двинулся к двери, но сперва уткнулся в стену. Звякнули банки. Тихо-тихо в доме и на улице. Так тихо бывает только зимой, после сильной пороши, когда все звучащие поверхности плотно укутаны ватным снегом.

В его комнате вся мебель оказалась незнакомой. За окнами синела морозная ночь. На двухэтажной кровати сопели в унисон двое мальцов. Верхний, лет четырех-пяти, рыжеватый вроде Бусика, свистел заложенным носом. Нижний, уже школьник по виду, темноволосый и курчавый, спал лицом вниз, раскинув исцарапанные руки. Неужели в квартире теперь живут посторонние люди? Как же, он, будущий, мог переехать, зная о предстоящем визите себя пятнадцатилетнего? Машина-то, Мавр передвигается только во времени, но не в пространстве, это и коню понятно.

Свету прибавилось, дверь приоткрылась. В комнату на цыпочках вошел... он сам, немного подросший, располневший... и с усами, честное слово! Бусик прыснул. Вошедший погрозил ему кулаком и мотнул головой: выйдем, поговорим.

В столовой появились новые розовые шторы с вышитыми райскими птичками. Люстра с пластмассовыми висюльками, неудачно притворяясь хрустальной, нависала над неубранным столом. Мятую серую скатерть густо усыпали крошки многих обедов и ужинов. В углу темнела елка и поблескивала таинственно, как только новогодние ели умеют блестеть. Она создавала клубы синеватой темноты, из которой высверкивал то золоченый шар, то стеклянная витая сосулька, то взрывались беззвучным салютом искорки серебряной мишуры. Над диваном на месте исчезнувшей березовой рощи висела фотография стоящей на пьедестале, сияющей, но по-прежнему лопоухой Светки с золотой медалью на шее. Сестра размахивала кубком величиной с небольшой самовар. «Допрыгалась-таки!» — с неожиданной гордостью подумал Бусик. Рядом красовался цветной портрет: усатый Бусик обнимал кружевную, толстую невесту, в которой с трудом узнавалась красивая Беата. Значит, женился он! И детей завел. Персиковые стены над диваном были густо измазаны цветными карандашами.

Взрослый Бусик, уже Борис, а не Бусик, перехватил его взгляд и самодовольно усмехнулся, расправив усы: «Видал миндал?!»

— Она же на меня никогда внимания не обращала. Как же ты...?

— На первом курсе, в Политехе. Уже в конце второго семестра. Мы вместе занимались, я ей помогал делать курсовую и вообще... — туманно пояснил Борис, пощипывая бурьянные усишки. — Хочешь чаю?

— Значит там, в спальне, это твои... мои... наши дети?

— Ага... наши... (Борис замялся, уставился на рыжеватое пятно на паркете. Но потом быстро оправился.) Заметил, какой Сенька рыжий — точная моя копия. Елка — для них! — он кивнул в угол.

Стараясь не шуметь, Борис возился с чайником и заваркой. На уголке стола громоздилась куча бумаг и чертежей.

— Да, нос — одни веснушки, и зубы косые. А старший курчавый в тебя, в нас... только черный почему-то, как Анджела Дэвис. Ни один на Беатку не похож, — Бусик перевел взгляд на портрет. Почесал под носом, там, где через десять лет вырастут рыжие жуткие усы, и понимающе хмыкнул. Даже пышная клумба платья не могла скрыть глубокой беременности новобрачной. И фата с цветочками не скрашивала кислого выражения ее лица.

— Ну и болван! Чего лыбишся? — разозлился Борис и прицелился влепить себе, юному, подзатыльник. Но Бусик ловко увернулся, метнулся вокруг стола с уже облезшей полировкой. Борис, задыхаясь, кинулся за ним вдогонку. Некоторое время она молча бегали, стараясь не задевать мебель, чтобы не разбудить малышей. Первым прервал молчание Бусик.

— Чего пыхтишь? Живот отрастил! Что, спортом уже не занимаешься?

— Времени нет. (Борис остановился, отер пот со лба.) Дети, семья, халтура по ночам. (Он кивнул на бумажную кипу.) Салага, вырастешь — поймешь, каково бегается с двумя детьми...

— А кто тебя заставлял? (Бусик сел за стол, раздвинул локти.) Где родители?

— Они новый год у нас на даче отмечают. На лыжах катаются с друзьями-комсомольцами уже вторую неделю. Ты же знаешь, какие они активные туристы, вечно меня... нас донимали своими походами. А теперь от них вообще спасу нет, когда вышли на заслуженный отдых... во все лезут, критикуют!

— Ну, рассказывай, как мы... как ты жил эти десять лет. — перебил Бусик. — Ты же знаешь, зачем я прилетел! Дачка есть — это по делу.

Все еще отдуваясь, Борис тоже сел за стол, напротив, тоже раздвинул локти, но не так самоуверенно:

— А что? Хорошо жил, не хуже других, и дача; детей на лето вывозим. У меня приличная работа, ценят... квартальные премии. Нам хватает... Диссертацию, правда не защитил, все не было времени как-то. Сдал кандидатский минимум — а дальше заклинило. Зарабатываю нормально.

— После Политехнического института, инженером? Ой, не свисти, что зарабатываешь! Я же не маленький, знаю...

— Ну, конечно, на зарплату не прожить, — печально согласился Борис. — По вечерам делаю курсовые денежным дуболомам, еще уроки даю, готовлю в ВУЗы по математике. Конечно, если бы я рванул за бугор, в Штаты, когда была возможность... Меня даже приглашали в одну фирму, но, знаешь, родители не хотели, и допуск. И так ничего, я доволен, правда! Нам дали участок на работе, так я помидоры выращиваю и клубнику. Ни у кого в поселке такой крупной клубники нет, как у меня, и малины тоже, — похвастался он. — Знаешь, детям полезно, ягоды и на воздухе...

— Значит, вкалываешь по-черному. Кстати (Бусик глянул на дедовские часы с кукушкой), уже пол-одиннадцатого, а где жена, Беатка?

— К подруге пошла. Помнишь Тоню жирную? Она выскочила за Димку Козловского, в Липках теперь живут, элита хреновая... Что ты меня допрашиваешь, как в фашистском застенке? Еще молоко на губах не обсохло, а туда же — старших критиковать!— вспылил Борис и густо покраснел.

— Та-а-ак, — протянул Бусик, нахально развалившись в кресле, — записываем! — он вытянул из кармана для наглядности записную книжку, — в Политех не поступать! Бегать каждое утро трусцой! На Беатке не жениться и усов ни в коем случае не отпускать. Уж больно вид у тебя дурацкий, с усами. И при первой возможности уехать в Америку.

— Ты чего?! — возмутился Борис. — Мальчишка, щенок! Что ты себе позволяешь? Ты не смеешь меня судить, сопляк. Ничего еще не знаешь о жизни... о женщинах... Женская судьба... такая сложная. (Он попробовал ухватить визитера за рукав через стол, но мешал изрядный живот. Бусик поднялся, направился к двери.) — Погоди, погоди... — бормотал он. — Не вздумай ничего менять, слышишь! Сенька же... и Беатка... Стой, ты куда?!

Борис попытался снова вцепиться в рукав Бусика, но тот резко вывернулся и опрометью бросился обратно в спальню. Запер дверь, благо задвижка была все та же, что он привинтил в седьмом классе — настоящий железный засов. (Бусик нашел его на помойке, собственноручно почистил и приделал на дверь, чтобы предки не лезли.) Бросил последний взгляд на рыжего Сеньку. Старший безмятежно спал, полу-открыв пухлые губы, а веснушчатый малыш любопытно смотрел с верхней полки. Был у Бусика соблазн прихватить Сеньку с собой. Но что он, подросток, будет делать с семилетним мальцом? Помахав Сеньке дружелюбно, он протиснулся мимо двухэтажной кровати в чулан. Под грохот ударов Бориса (тот все еще отчаянно колотил в дверь) Бусик забрался в седло, круто вывернул руль и нажал на педали.

Сначала летел по времени сломя голову, будто от погони. Но потом сообразил, что никто за ним во времени не угонится. Снизил скорость, в задумчивости крутил и крутил педали и заехал далеко в прошлое. Глянул на позеленевший, еще дедовский трофейный хронометр: «Мамочки, да в этот год и меня-то еще не было, разве что в проекте... Занесло!» Хотел повернуть обратно, но любопытство взяло вверх.

Прошлое пахло керосинкой. В столовой, конечно, не было еще венгерской мебели. И часов не было. Бусик сообразил, что в эти далекие годы мама еще не вышла за папу, и кукушечные часы (подарок на свадьбу) стояли еще у дедушки в квартире. Но картина «Березовая роща» висела на своем месте, яркая, не вылинявшая. Под ней на ковровом диване с полочкой сидела немыслимо молодая мама, без седой пряди над правой бровью, а рядом какой-то незнакомый, с рыжеватой бородкой, в старомодном костюме с подложенными плечами. Бородатый пытался обнять маму, а она почему-то его не отталкивала. Кто же это? Троюродный дядя Юра? Непохож совсем. Дедушка? Слишком молодой...

— Какая дивная весна в этом году, раннее потепление... Вы — моя дорогая, моя бесценная, вся весенняя... — бормотал плечистый, наседая и обращаясь к маме на «вы». — Это май, баловник, это май, чародей, веет свежим своим опахалом. Каштаны цветут, акации, прочие зеленые насаждения. Вы любите цветы? Я принесу Вам розы... или лучше пахучие лесные ландыши?

— Я ромашки больше люблю, — почему-то шепотом признавалась мама, нерешительно отталкивая его ладошками. — Хотите чаю, Лев Григорьевич? Я мигом подогрею... Хороший чай, цейлонский. Может, хотите кофе? Я мигом сварю... Мне щекотно, борода... — она совсем исчезла под массивным пиджаком. Выглядывал только край ситцевого сарафана в красных маках и босые ноги.

— Любовь свободна, мир чарует, законов всех она сильней... — сдавленно сообщил Лев Григорьевич и добавил хрипло, — Ну что ты, глупенькая! Я же с самыми серьезными намерениями! Не верьте слухам, будто я только...

Бородатый зашептал что-то маме в ухо. И тут Бусик узнал это мамино платье — из него сделали тряпку, которой пол в ванной вытирают. Пахнуло прохладой в открытые окна и дурманным ароматом акаций. Наползла на солнце сизая туча, потемнело, хлынуло. Нерешительно громыхнул гром, но те двое грохота не услышали. Слоники на полочке дрожали и позвякивали. На диване шумно возились, смеялись и шушукались. Зашуршала и треснула ткань. Стараясь не издать ни единого звука, Бусик медленно и осторожно притворил дверь.

После суматошных мыслей и недолгой тряски с облегчением выбрался из чулана и проверил день по отрывному календарю — то, что нужно!, он — в настоящем. Путешествие по времени утомило, смутило и расстроило. Бусик плюхнулся на постель; хотелось побыть одному, собраться с мыслями, переварить полученную информацию... Попробовал полистать истрепанный том Герберта Уэллса, но чтение не шло на ум. Он уставился в потолок: после дождя над шкафом пошли рыжие потеки. Нет, не стоит соваться в прошлое! Да и в будущем не все понятно. В той грядущей зиме нужно было все-таки дождаться Беатку, посмотреть, какой она стала через десять лет. Интересно, школьная красавица тоже растолстела, расплылась наподобие Бориса? Конечно, без усов... Вот было бы здорово захватить из будущего ее фотографию! Станет Беатка воображать, а Бусик — фото под нос: гляди, какой коровой ты станешь через десять лет!

Не думал и не гадал Бусик, что вырастет таким развесистым лопухом. Завел семью, называется! Хотя, дети, наверное, ничего, интересно; с ними, когда подрастут, можно на футбол ходить, играть в разные игры, или мастерить что-нибудь, изобретать. Этот Сенька рыжий умным вырастет, в него! Нет, нет! Все, все нужно переиграть! В Политехнический даже не соваться, это ясно. И от Беаты нужно держаться подальше, хоть и красивая. Неужели правду рассказывал Димка Козловский, что она уже гуляет со студентами? (Трофейные часы в столовой закашлялись и закуковали какой-то предрассветный час. Бусик заворочался под одеялом, прислушиваясь. Считал эти «ку-ку», но не смог толком сосчитать. Ему всегда казалось, что у кукушки есть легкий иностранный акцент.) Может быть, стоит в Университет сунуться, пробиться в аспирантуру? Но тогда точно нужна золотая медаль. И все равно, мама говорит, без знакомства нечего и пытаться. Первая ученица Тоня Головина из девятого «Бэ», дебелая и очкастая, уже сейчас рассуждает, какую тему диссертации она выберет. Вдруг Тонька через десять лет как раз похудеет и превратится в красавицу, лучше Беаты? Королева красоты — он видел такую в американском, глянцевом журнале. Разве можно в Америку уехать? Что такое неудачник-Борис молол? Заливал, что его фирма американская приглашала на работу, наверное, хвастался.

А с этой головастой Тоней Бусик постоянно сталкивался на районных и городских физико-математических олимпиадах. Умная девочка, серьезная; жалко, что страшная такая: нос картошкой и поперек себя шире, сундук на ножках — легче перепрыгнуть, чем обойти. Хорошо Тоне рассуждать об университете, диссертации и всяком таком — академик Головин, лауреат Ленинской премии, о нем в газетах пишут. По утрам Тоньку привозит в школу шофер на черной «Волге». На завтрак она лопает в углу двухэтажные бутерброды с балыком, с бужениной, даже с черной икрой, и как ни отворачивается — запах плывет по школьным коридорам, заглушая вонь хлорки из уборных и тяжелый дух паркетной мастики. Живут Головины в каком-то правительственном доме...

Но тут его рассуждения прервал грохот в чулане и звон разбитых банок. Кто-то смачно выругался, дернул ручку. Дверь скрипнула, приоткрылась — в спальню протиснулся... он сам, лет тридцати, чуть лысый, но молодцеватый и подтянутый. В фирменных американских джинсах и в умопомрачительном блейзере, как у ведущего телепередачи. Этот новый Борис огляделся критически, скинуло пиджак:

— Too hot! Жарко Oh, shit! I am all wet... Весь мокрый, хоть выжми. Как вы в такую жару без кондиционера? — вытер пот со лба и сел на кровать рядом с Бусиком, ухватил двумя пальцами томик Уэллса. Улыбнулся — а, старый знакомый! Я тебя потерял в Италии, в Ладисполи, когда мы сидели полгода в отказе...

Под черной футболкой выпирали рельефные мускулы, а зубы, абсолютно ровные, отливали немыслимой белизной. Бусик ждал продолжения с жадным интересом. Потный Борис сунул книгу в карман и повернулся к своему подростковому воплощению:

— Значит так, на Тоньке даже не думай жениться — загрызет! Та еще стерва... И в красавицу она не превратится, не раскатывай губу. Это я еще в свои годы хоть куда, потому что спортом занимаюсь. (Он расправил мощные плечи.) Антонина всегда была бочонком на спичечных ножках, а как родит — расплывется в квашню... И папаша ее ни хрена с диссертацией не поможет, жлобина...

— У вас есть сын, Борис Исаакович? Сенька? — от восторга и уважения Бусик почему-то обратился к себе на «вы» и по имени-отчеству.

— Нет, не сын — девчонки-двойняшки, Рита и Зита. Уже сейчас — колобки, копия мамаши: крикливые, вредные, скандальные. Хоть из дому беги; невозможно сосредоточиться, уединиться. Знал бы — холостяком остался! Честное слово! Забудь про отчество, и про Бориса... Меня теперь зовут — Боб. В Америку — можешь попробовать, но учти: эмиграция — не сахар. Каждый сжирает свою порцию дерьма, особенно поначалу...

— Погодите, а как вы тут оказались... Боб?

— Как, как? Каком-раком... Ну и тупой же я был в подростковом возрасте, — он щелкнул Бусика по лбу.

— Не дерись! Объясни! Думаешь, вырос здоровый и можешь уже драться! — возмущенный Бусик опять перешел на «ты».

— Поясняю для идиотов, как я тут оказался: перед тем как слинять за бугор, я опечатал чулан и взял с родителей честное пионерское, что они ни за какие коврижки и доллары не переедут, не продадут квартиру в течение как минимум десяти лет. И со своей стороны обязался снабжать их валютой с Запада. Для чего и проишачил по ночам на такси пять лет, пока не устроился прилично. Все для нашей нынешней, сладостной встречи (он похлопал Бусика по макушке). Теперь вот подсобрал капусты, приехал в гости, открыл золотым ключиком заветный чулан папы Карлы... Дошло до тебя, дундук?

— А, понятно теперь! Перестань меня хлопать по голове и обзывать. Что за удовольствие оскорблять себя же, молодого?

— Прав, вьюнош! — Боб задумался, задержав мозолистую ладонь на Бусиковой макушке. — Знаешь, огрубел я за последние годы. Охамел даже, можно сказать, одичал, заматерел — одинокий волк! Внутренне... Жизнь перемолола. Крушение иллюзий, потеря друзей, выпадение зубов... Беру «дундука» обратно.

— Ладно, я не обиделся. А как там, в Америке?

— Сам увидишь, когда придет время и настанет час. Учи английский, пока мозги не заржавели, серьезно! Сейчас я, собственно говоря, не в Америке работаю, а в Новой Зеландии, по контракту. Свою благоверную супругу с девчонками оставил в Штатах и вырвался, наконец, на свободу из семейного гнезда кукушки. «Полет над гнездом кукушки...» видел такой фильм? Вот по дороге на южное полушарие заехал с родными повидаться... и с тобой. (Он опять поднял руку, шлепнуть Бусика, но удержался, почесался и руку положил на место.) Чтобы ты глупостей не наделал в будущем, в нашем будущем.

— Новая Зеландия? Здорово! А от жены сбежал? Ты куда, Одиссей, от жены от детей? — Бусик усмехнулся. — Что-то не везет мне в будущем с женами. Видел я «Полет над гнездом...» фильм жуткий!

—Правда, была такая песенка про Одиссея, а я и забыл! — обрадовался Боб. — Так вот супруга моя точно как медсестра-фашистка в этом фильме. Не, от неё не сбежишь. Попробуй, разведись с такой... гиеной! Разденет до нитки и объест до костей. Антонине палец в рот не клади — головастая. Дом отсудит, оба «Ягуара» и остальные машины, алименты потребует на себя и дочек...

— У тебя много машин?

— Коллекция американского антика — «Кадиллаки», «Корветы», два новый «Ягуарчика»... — похвастался Боб, — и еще яхта. В прошлом году купил, по случаю.

— Яхта! Клёво! Я всегда о яхте мечтал? Двухмачтовая? Слушай, возьми меня с собой!

— А трехмачтовую не хочешь, малец? Могу похвастаться — тут все свои. (Он усмехнулся, и Бусик тоже.) Куда тебя взять? В чулан? Я же улетаю в Новую Зеландию через два дня. Да и что я с тобой буду делать? У тебя же в будущем ни паспорта, ни имени и вообще — таскаться с малолеткой...

— Мне уже пятнадцать! Забыл?

— Знаю, знаю... — американец-Боб поднялся, подхватил блейзер.

— Ты мне ничего не рассказал... Чем я занимаюсь? Как это — быть взрослым и...?

— От тебя не убежит, все увидишь. Наслаждайся молодостью, невинностью и беззаботностью, пока можешь, — нетерпеливо перебил Боб, натягивая пиджак. — Все не так уж плохо, — есть приятные моменты! (Он подмигнул.) Очень приятные... Главное не забывай пользоваться презервативами. Но могло быть и лучше, особенно без Тоньки. Теперь я понимаю, задним числом: можно было на Украине или в России остаться. Здесь сейчас такие дела варят — Дикий Восток; куда там цивилизованному нынешнему Западу. Если у меня — дом и яхта, то теперь у новых украинцев — дворцы, пароходы и вертолеты собственные.

— Когда — теперь? — взволнованно добивался Бусик. — Сколько тебе лет?

— А на сколько я выгляжу? Правда, не хило? — он напряг бицепс, демонстрируя мышцы.

— Кончай выпендриваться! Нашел перед кем. Ну, семьдесят лет тебе — в обед... не дерись! Шучу, шучу, Боб! Тридцать! Двадцать пять! Отстань! — Бусик тщетно пытался высвободиться из цепкой хватки.

— Мне почти сорок! Честно! Сохранился хорошо, потому что спортом занимаюсь, сплю только с молоденькими... Не страшно быть дедушкой, но плохо спать с бабушкой! — нехотя, Боб выпустил свое пятнадцатилетнее сопротивляющееся воплощение, слегка задыхаясь, — и ничего не принимаю близко к сердцу, где может случиться инфаркт. Был молодой-зеленый — переживал, особенно когда Беатка начала возжаться с этим черным, как сапог, принцем... А теперь — бросил. Не эта — другая, не все ли равно ли, в ладонях утонут зрачки... Свое здоровье — ближе к делу. Да, многое я бы переиграл сейчас. Знал бы прикид, жил бы в Сочи... Все мы задним умом крепки. Поэтому и посетил тебя, прелестное создание — научить уму-разуму, предупредить, дать парочку дельных советов. Если останешься здесь после путча на Красной Площади...

— После чего-чего?!

— Слушай и не перебивай, — рассердился Боб. — Мотай на ус, а если не понимаешь — записывай, потом поймешь. Поступай в нефтепромышленный московский институт. Останешься в России — ставь на нефть и газ. Если мотнешь в Штаты — в начале 90-х будет кризис риал-эстейта. Скупай участки по дешевке, но не лезь в строительство сам и не зарывайся. Не вкладывай в «Дженерал Моторс» — прогоришь. Да, постарайся перехватить Беату после школы, пока она еще не спуталась со всеми городскими патриса-лумумбами. Она импортные тряпки любит, и когда ей... нет, ты это пока не поймешь. Подрабатывай фарцовкой, только осторожно, и держи язык за зубами. Подальше от Димы Козловского — он закладывает. Стучит, и отнюдь не на барабане. Такие закладные на меня строчил, а еще — школьный приятель! Не ешь много мучного и сладкого. Делай регулярно зарядку с гантелями. Что я еще забыл? Не прыгай с подножки 23 трамвая — сломаешь лодыжку. Перед отъездом не одалживай деньги дяде Юре, он ни фига не отдаст. Опасайся фальшивого брюнета с разными глазами и шрамом на щеке. Ладно, я пошел...

— Какого брюнета? — ошеломленно поинтересовался Бусик, даже не пытаясь постичь смысл всего, что записал.

— Шутка! Шучу с тобой — так гадалка мне говорила в Испании, про брюнета... Ну и балдой же я был в молодости! Бывай, не кашляй, Бусик. Готовься к великим свершениям! Мне еще нужно пробежаться по родным злачным местам перед Новой Зеландией, посеять зеленые — сорвать цветы удовольствий.

— Все! Я пошел! Теперь уже окончательно.

Неожиданно он обнял Бусика, отвернулся, шагнул, и дверь чулана с шумом захлопнулась. Долго смотрел Бусик на то место на тумбочке, где лежал томик Уэллса, но ничего не высмотрел. Пусто. И в чулане, когда он решился заглянуть, было пусто и темно, и крепко пахло незнакомым мужским одеколоном.

Утомили Бусика путешествия по его собственной противоречивой жизни. Для контраста он решил взглянуть на какое-нибудь историческое событие, чтобы углубить жизненную перспектив и выбрал Бородинское сражение. Решил проверить, верно ли написал великий поэт: «Скажи-ка дядя, ведь недаром Москва, спаленная пожаром, французу отдана?» и так далее... Кроме того, были у Бусика с Бородиным и личные счеты. В сочинении про Пьера Безухова он уделил недостаточное внимание военным злоключением героя на поле боя, за что русачка влепила ему тройку. Бусику, а не Пьеру, конечно. Кира Георгиевна, жена, дочь и мать офицеров (трех разных), считала, что «Мир» Толстого — просто плюнуть и растереть по сравнению с «Войной» и активно внушала свою точку зрения с помощью низких отметок, едких замечаний и звонких подзатыльников. Вот и захотелось Бусику развенчать заносчивую Киру, а заодно и Толстого с Лермонтовым. Они-то точно не видели Бородинского сражения собственными глазами, а Бусик увидит! Для этого пришлось замаскировать Мавра под обычный велосипед и засунуть все приставки в большой рюкзак.

Прибыв на место, Бусик живо прикрутил необходимые устройства, и расположился на вершине Бородинского кургана. Оглянулся и, убедившись, что никто на него не смотрит, резко рванул на себя рукоятку, изо всех сил нажал на педали. Трясло изрядно, встряхивало на ухабах времени и покачивало, пока хронометр не показал нужный день и час, которые он аккуратно выписал на бумажку из учебника истории. Солнце стояло за спиной и слева, освещая огромную яркую панораму, точно как в музее, но увеличенную в тысячу раз. Вилась прямо перед ним пыльная Смоленская дорога, прорезавшая село Бородино с белой церковью и с мостом, и скрывалась эта длинная серовато-бурая дорога почти на горизонте в рыжем осеннем лесу. Дымили в разных местах костры. Пестрели разбросанные по полю массы русских и наполеоновских войск, которые невозможно было отличить друг от друга. За хлебными полями в синий прозрачный воздух поднимался смрад и копоть от сожженной деревни.

«Пуф-пуф! Бум-бум!» — доносилось издалека до Бусика, сначала редко, потом все чаще и чаще. Но прежде звука возникал то тут, то там дымный цветок взрыва. Слышен был приближающийся треск ружейных выстрелов. Войска беспорядочно перемещались и перемешивались, а солдаты что-то делали в гуще этих дымов, кричали неслышно, широко разевая рты. Свистнула рядом пуля, потом другая, отколов щепку от березового ствола. Бусик пригнулся. Мимо пробежал ополченец с ружьем и в лаптях, глянул на велосипед, задержался, перекрестился и рванул дальше, где слышались крики и пальба. Следом пронесся ошалевший толстый заяц. Опять свистнуло. Что-то вжикнуло по щеке, Бусик почувствовал резкую боль, будто кончиком ножа полоснули, и чуть не скатился с седла. Другая пуля угодила в Мавра и погнула раму. Пронеслась окровавленная лошадь в обрывках сбруи, волоча обломки телеги. За ней — другая, серая в яблоках, отчаянно заржала и упала на передние копыта, будто подломилась. Сзади раздались вопли и топот. Оглянувшись, Бусик увидел, что прямо на него из березового и мрачного соснового леса мчит группа конных. Русских ли, французов — он разбираться не стал. Они махали шашками и орали, гикали, но звук утонул в оглушающих залпах артиллерии. Один потерял кивер и скатился седла.

Рванув на себя ручку, Бусик закрутил ногами, словно хотел побить мировой рекорд. Отъехав от сражения в прошлое на месяц, а может и на два, он обессилено сполз с седла, валялся в высокой траве, приходил в себя. Невдалеке паслась ленивая лошадь, не подозревавшая о кровавом будущем мирного поля. Мимо проскочил любопытствующий заяц. Возможно, тот самый, которого он потом видел во время сражения. «Ну их на фиг с их историей, с их героизмом, сражениями... — бормотал Бусик, уставившись в синее безмятежное небо. — Какого хрена меня туда понесло?» Ползли гигантскими улитками сугробы облаков. «С облаками вот ничего не сделалось, — думал Бусик, — и не сделается. Белые-белые, словно там, наверху вечно будет солнечная ослепительная зима. Как там рассуждал князь Андрей, когда лежал на поле брани? Не помню, не хочу помнить. Никогда больше не буду читать Толстого! Страшно! Как это я раньше не замечал, что страшно? Кира наша кудахтала — геройство, доблесть! Ее бы сюда, на линию огня, что бы она тогда запела?» Перед глазами его проплывали, заслоняя сверкающие облака, только что виденное. Молоденький офицер, сидевший в луже крови. Он прижимался к мелкому земляному валу, словно тот мог защитить от смертельных разрывов. Солнце, застилаемое дымом. Солдаты, с криками «ура!» бежавшие по пересеченной местности и падавшие один за другим, словно картонные фигурки под порывом ветра. Вопли и хрип раненных лошадей.

На некоторое время Бусик совсем забросил путешествия, и Мавр мрачно пылился в чулане, пока не зажила щека, не утихли в голове шумы сражения. Потом долгое время он катался по ночам в Юрский период, кормить динозавров морковкой, о которой в те времена еще и не слыхивали. Даже подружился с одним травоядным гигантом, нарек зеленое с рыжими пятнами чудище Сенькой и попробовал на нем покататься. Неудачно. Свалился с полдороги на хребет и подвернул щиколотку. Чтобы объяснить травму, пришлось врать родителям, что упал с кровати во сне, как маленький. Сестра долго над ним издевалась: «то ты с велосипеда плюхнулся и щеки разбил, то — с кровати чебурахнулся. Прям Чебурашка какой-то». Но Бусик только снисходительно посмеивался с высоты своего исторического и житейского опыта.

Поступить в институт нефти-газа оказалось не так уж сложно. Бусик успешно сдал экзамены, познакомился с новыми ребятами и с одной девочкой, бровастой, усатенькой Жанной, которая после окончания, или даже раньше собиралась уехать в Израиль. Она и Бусика уговаривала, давала ему читать разные умные книжки еврейских писателей: Шалева, Зингера, Агнона и Зархи. Книжки на него произвели большое впечатление, а девочка — не очень, и вернулся новоиспеченный студент в родной город, догуливать жаркое лето. Но Беату ему перехватить не удалось, хотя Бусик дарил ей польские духи, венгерские колготки, чешские сережки, и даже пригласил в театр, на лирическую оперу Чайковского «Евгений Онегин». Все впустую — она, вскоре после выпускного вечера, вышла замуж за царственного эфиопа с гордым верблюжьим профилем. И пригласила счастливая Беата на свадьбу в ресторан «Лейпциг» весь класс и еще полшколы. Упитанная Тонька Головина активно клеилась, но Бусик, памятуя наставления американца-Боба, ее живо отшил. Вернулся домой в сильном подпитии, с головной болью, но уснуть ему долго не удавалось. А когда под утро забылся беспокойным сном — привиделась ему верхом на динозавре Беата в белой пене кружев — то ли свадебное платье, то ли ночная рубашка. За подол цеплялся рыжий Сенька и строил смешные рожи.

На рассвете под тревожные крики ослепленных солнцем птиц он проснулся окончательно и бесповоротно. Как был, в пижаме, отправился неверными шагами в чулан — проверить, что ждет его впереди. Продвинулся по времени на пять лет, подумал и добавил еще два года и три месяца для верности.

За стеклами чернела непроглядная ночь. Мокрые осенние ветки тревожно бились в окна. Кукушка прохрипела три раза. Но в квартире еще не спали. В столовой слышался звон посуды и голоса. «Поздно гуляют, — подумал Бусик. — Интересно, что празднуют? Если свадьбу — хорошо бы на невесту взглянуть».

Прошел на цыпочках и приоткрыл дверь. Некоторое время глаза привыкали к яркому свету. Слепили затейливые хрустальные люстры. За незнакомым бесконечным столом сидели 5-6 мрачных мужчин с бритыми головами и в черных костюмах. За ними маячила группка смутно узнаваемых бывших одноклассников, под предводительством облысевшего Димы Козловского. Они неуверенно оглядывались вокруг. Отдельно, демонстративно отвер-нувшись от Димы, сидела слегка располневшая Беата в меховой накидке и пахла французскими духами. На дальнем конце, в недосягаемой перспективе робко жались друг к другу двоюродные и троюродные дяди и тети. Лес водочных бутылок высился на длинной полированной поверхности. Сияли серебряные блюда с невиданными яствами — крабами? Лангустами? Бросилась в глаза перламутровая раковина, набитая черной икрой, ваза с гигантскими креветками. Разрезанный ананас сочился сладким соком. Во главе стола — поседевший до белизны, опухший отец; рядом — мама в странной шляпке с вуалью и плюмажем из страусовых перьев. И с нелепой сверкающей брошью в форме лебедя на опавшей черной груди.

Комната словно по волшебству расширилась, знакомая мебель исчезла. В углу пылился на постаменте концертный рояль. Светка в очень узком черном платье с большим вырезом (из которого выпирал завлекательный бюст!) сидела, прислонившись к одному из бритоголовых. Мать обнимал незнакомый Бусику фрачный брюнет, ослеплявший белой рубашкой. Печальный и поэтический, он напоминал Евгения Онегина в третьем акте одноименной оперы.

— Вот, сыночек мой подарил, последний подарок, — причитала мать, теребя лебединую брошь. — Говорила ему — куда мне бриллианты носить? Боялась надевать — сегодня в первый раз. Уже все равно, все пропало! А ему, может быть, приятно... — она заплакала, затрясла шляпой.

Тети-дяди закивали. Козловский икнул. Светка тихо взвизгнула и совсем спряталась на необъятной груди бритоголового. Тот снисходительно похлопал ее по широкой спине. Поэтический брюнет достал белоснежный платок из кармашка, картинно промокнул сухие разноцветные глаза, и незаметно подмигнул Диме. В уголке пригорюнилась в кожаном кресле постаревшая тетя Люся, свесив унылый бородавчатый нос.

— Зачем, зачем все это? Пепел и алмаз... блеск и нищета, лохмотья и бархат... — несвязно подхватил отец. Он проглотил стопку водки, обвел мутными покрасневшими глазами комнату, — шторы бархатные, мебель дубовая, люстры хрустальные, кожаные диваны... все, все в дом нес. Только не хотел, чтобы мы на другую квартиру переезжали. Воспоминания детства. Какой он был ласковый ребенок! Так Боречка наш купил весь этаж, перестроил... комнаты расширил. (Мужики за столом дружно кивали, словно китайские болванчики.) Новая кухня, ванная с этим, с бидом... с биде. Сауна, джакузи, витражи, кондиционеры, телевизор во всю стену. Кому теперь это нужно? Кому, я вас спрашиваю? (Мужики еще больше потемнели, опустили глаза, ковыряясь в тарелках.) С собой не возьмешь... Всех денег не заработаешь... И жениться не успел, и внуков не оставил — все бизнес да бизнес...

Мама затряслась сильнее, закрыла глаза руками и совсем спряталась под нелепую шляпу. Даже Беата захныкала, утираясь меховым рукавом: «Он такой нежный был, так красиво говорил о чувствах...» Мужики печально крякнули и потянулись за водкой.

— Да, да, такой молодой, крутой, успешный... безвременно, безвременно! — подпел брюнет хорошо поставленным тенором. Поднял бокал с прозрачной влагой и, прищурившись, долго смотрел на него. — Лучше бы меня застрелили! Но я только шрамом отделался, не успел его заслонить, нашего дорогого, нашего любимого Бориса. Дикий, дикий, нелепый мир! — он опять прошелся платочком по фасаду, выпил, не морщась, и бросил выразительный взгляд на бритоголовых. — Средь бела дня прямо на улице двоих уложили! Несмотря на охрану! Будто в чистом поле, невероятно, немыслимо! И умчались безнаказанно — в голове не укладывается.

Бритоголовые за столом пьяно потупились, почесывая жирные затылки. Бормотали нестройно: «Да уж, прямо чудеса какие-то... Как предупредили их, гадов, заранее... Неожиданно налетели — точно снег на голову... Хрен их знает, что за банда!» Ни один из них не решался прямо глянуть на фальшивого Евгения Онегина. Дяди-тети активно закусывали, шушукались и опасливо косились на черных мужиков. Козловский уткнул нос в тарелку и уже не поднимал глаз. Светка зычно высморкалась и тяпнула водки.

Со стены на печальное застолье смотрел из траурной рамы черно-белый Бусик, снятый за рулем. Немыслимый спортивный автомобиль с откинутым верхом наполовину прикрывал траурный креп. Голливудская улыбка, зубы — перлы, загляденье, будущие дантисты постарались, и смокинг, — просто Бонд! Джеймс Бонд.

Ему стало безумно жалко маму, папу, Беату (неужели она бросила своего эфиопа?), даже Светку... Но главное — жалко себя, такого молодого, интересного. Он тихонько всхлипнул и вытер рукавом слезы, настоящие, не такие, как у фальшивого брюнета и гниды-Козловского. Слезы текли по длинному веснушчатому лицу, капали на пижаму, затекали в рот. Огорченный Бусик шмыгнул носом.

Брюнет и бритоголовые насторожились. Светка и Беата дружно взвизгнули. Мужчины мгновенно сунули руки под бугристые пиджаки. А у разноцветного брюнета, словно по волшебству, вместо платка возник изящный с длинным глушителем пистолет, который целился прямешенько Бусику в лоб. Тот моментально пригнулся и захлопнул дверь. Грохнул засов. В том месте, где только что находилась голова Бусика, зияла круглая дыра с дымящимися краями. Он не стал дожидаться продолжения — бросился в седло Мавра и отчаянно крутанул руль.

С разгона Бусик проскочил нужный день и заехал черт знает куда. У кровати опять валялся растрепанная книга Уэллса. На блюдце таяли остатки голубой сахарной розы. По потолку растекалось рыжее пятно после недавнего бурного летнего дождя. Бусик забрался с ногами на кровать. Его трясло и морозило, несмотря на жару: «Все ясно! Все ясно. Мавр сделал свое дело!» Дрожа, накрылся он с головой одеялом... и обнаружил самого себя, пятнадцатилетнего, спящего, слюнявого и краснощекого, измазанного синеватым кремом.

Он выглядел совершенно чужим, незнакомым — прежний, юный Бусик! Если ты сам себя не узнаешь, кто же тебя узнает? Знает? Чужой, всем чужой... и все-таки он вернулся себя предупредить. И как Беата плакала на похоронах ... и мама, и отец, и Света со своим амбалом... даже Димка-Козёл, кажется... Нет, Дима притворялся, как обычно.

Бусик не стал себя, прежнего и юного, будить. Открыл записную книжку и на первой же странице написал большими буквами: «Ни один человек не является островом, хотя каждый из нас — полуостров, Пиренейский полуостров, окруженный почти со всех сторон черной водой и все же как-то соединенный с другими полуостровами». Из книги Амоса Оз «Повесть о любви и тьме», прочитай обязательно, а то вырастешь дундуком! И вообще читай побольше. Ни в коем случае не лезь в нефтяной бизнес, дубина! Избегай брюнета с разноцветными глазами. Он — предатель! Уезжай в Америку...»

Подумал, перечеркнул последнее предложение и добавил: «Во что бы то ни стало, пригласи на выпускном вечере Беату. А дальше — как получится... Нажимай на чувства! В оперу ее не води, социалистическим ширпотребом не соблазняй — бесполезно. Она любит французские духи. (Задумался опять.) Козловский тебе все-таки не друг, а сволочь! Можешь уехать в Штаты или в Новую Зеландию. Вместе с ней, позже. Главное — не упустить Беату!» Он уже совсем собрался завести Мавра, но вернулся из чулана и поставил после ее имени еще три жирных восклицательных знака.