... Для этого городка психологи придумали даже специальный термин – «синдром Флоренции». Это когда у приезжающих сюда начинает «ехать крыша» от чрезмерности произведений искусств на квадратную единицу местности.
Десятки, а то и сотни жертв этого синдрома каждый год валятся в обмороки и впадают в истерики от осознания - как могли люди столько нарисовать, изваять, построить.
"Ведь мы просто не можем даже все это обойти и посмотреть, чтобы не расплавиться мозгами!"
Борется с этим каждый по-своему.
Но лучше всего это получается у самих флорентийцев. Конечно, ведь у них многовековой опыт жизни в музее...
Кажется, всех без исключения туристов раздражают мотороллеры (здесь они называются скутеры). Их треск ведь так разрушает хамско-вызывающую гармонию беспредела гармонии.
А меня же, это вывело из себя один раз настолько, что одного, шибко ретиво-оторванного, срезавшего, с ревом, угол аж по ногам, я не удержался и с размаху саданул плашмя ладонью по задку, пролетающего мимо защитного шлема.
Он завилял от неожиданности, чуть не упал, остановился. Заглушил свою тарахтелку, обернулся. А я стал орать по-русски, делая зверскую физиономию и рвя на себе ворот: «Мать твою, как ты ездишь, недоносок! Ты мне чуть мизинец не отдавил, раздолбай».
Тут я поперхнулся, потому что перепуганный раздолбай, снял шлем космонавта и оказался красавицей с черными короткими волосами, дерзким носом и виноватой полногубой улыбкой.
Скузи, - сказала она.
Да, чего, там. Это вы меня – экскузи. Мог ведь и сшибить ненароком, - отвечал я, сразу снизив тон и гася агрессивность, тоже вовсю демонстрируя виноватость.
Вот так мы и познакомились-столкнулись.
И я, не давая ей опомнится, нахально попросил свидания. Так сказать, в исчерпание недоразумения. Потому что, быстро сообразил - у меня появился реальный шанс закадрить настоящую флорентийку. А не клеить сексуально озабоченных немок в пивных ирландских барах.
Кстати, как я заметил - все знакомства во Флоренции происходят именно в международных питейных точках, а не в местных калоритнейших тратториях и пиццериях. Именно, в пивняки разных стран, помимо туристок, наведываются и местные девушки, которым, видимо, надоело местное же мужское население. И пьют, опять же не прекрасное тосканское вино, а разноцветное пиво. Да, именно так оно у них и называется, по-простому: красное (rossa), зеленое (verde), правда есть и просто светлое (chiara).
Может быть это тоже – неосознанный протест в стиле а-ля - Макдональдс на раритеты вокруг - трескануть что-нибудь безвкусное и химическое, но зато красивенькое и шипучее?
... Она начала уже колебаться, все еще ошалело улыбаясь от этого странного ДТП и еще более странного русского, слушая мой ужасный английский - по грамматике, но никак не по накалу чувств. Но ведь информацию я тоже выдавал! И стал умолять сводить меня вечером в настоящий итальянский ресторан, не значащейся в путеводителях. За мой счет, конечно.
И вот первая победа - как раньше все в Москве встречались «в ГУМе у фонтана» или около входа в Центральный телеграф, здесь она назначила встречу в таком же знаковом месте - у бюста Челлини на многоэтажном мосту Понто Веккио.
И совсем недалеко оттуда (во Флоренции все недалеко), в самом центре, рядом с Домским собором, мы и посетили, по ее наводке, ресторан под названием «Грот гвелфов».
А там съели, по заказу, может быть, почти последний кусок знаменитого «мяса по-флорентийски» - bistecca alla fiorentina. (На Европу тогда надвигался ящур. А самый-самый последний кусок, слышал, продали за 5000 баксов какому-то богатому фанату и гурману сего деликатеса. Но это так - к слову).
Огромный кусок жирной говядины с кровью, величиной с итальянский сапог (итальянцы, говорят, очень обижаются, когда так шутят), маринованный в оливковом масле и поджаренный на древесных углях, мы запили густейшим «Кьянти». Чтобы как-то поддержать светскую беседу, которая явно не клеилась я спросил – а есть ли «не настоящие Кьянти».
Она сначала не поняла вопроса. Я попытался объяснить - в Москве под названием «кьянти» можно купить бурду. Вот тогда, она, поняв и улыбнувшись, рассказала, что лучшее «Кьянти» производят объединения, на этикетках которого изображен черный петух или «бейби».
«Надо же, здесь даже красивые девушки разбираются в вине!» - подумал я с некоторой завистью и беря услышанное на заметку.
К мясу нам подали еще много всего. В общем, мы только и делали, что ели. Здесь ведь не танцуют – только жуют, запивают и разговаривают. У меня, сами, понимаете, последнее, получалось туго – особенно, в конце ужина, когда от обилия заглоченного, я еле ворочал языком, подзабыв и то, что знал из иноземных слов.
Я конечно спросил ее, коренная ли она флорентийка.
- Да. Раньше жила с родителями в квартале Сан-Фредино, а сейчас за городом около монастыря Чертоза.
Я рассматривал ее исподтишка, и мне все больше хотелось завоевать эту женщину. В Италии понимаешь, что они все-таки маленькая нация и главный типаж, как в Прибалтике один. И он, кажется, прослеживается с тех пор, когда был тот самый Великий Первый Рим и отражен во множестве на картинах и в скульптурах. И вот она сидела – ожившая мадонна, аристократка, прачка или пастушка – «все в одном флаконе» с полотен в том же палаццо Питти, последние, которые еще не выветрились из памяти.
Часто на глаза (если это не туристки) попадается вот такое примерно лицо... Тут я попытался обрисовать ее внешность, на моем, беспомощном английском.
Круглое (я применил слово- chub-by-faced, чуть полновато-припухлое, к большими черными или карими (реже зелеными) – ваши (то, бишь, ее), - бесподобно «green» глазами, черными же волосами и достаточно крупным, с горбинкой носом (Я дурак сказал так – «кэмел» «nose».
Далее идут почти всегда или полные чувственные губы («биг секс маус»), или тонкие узкие, к сожалению, но так и есть иногда (narrow mouth). Но те и другие, вай! – получай - почти всегда с намечающейся полоской усов (тоже очень секси – тут же добавил я) под верхней губой (литл рива (река) хая (маленькая река волос под носом) - и я дотронулся до своей щетины там же. Тут она поняла, схватилась за рот со смехом, замахала на меня руками.
Вот так мы разговаривали и у Мадалены все, о чем я говорил – присутствовало (кроме полоски усов) – но в таких «благородно-идеальных» пропорциях, что, я видел - на нас смотрели и мне было приятно, - она вызывает повышенное мужское ресторанное внимание.
И лишний раз убедил себя, и отметив (хоть бы все получилось!), что поступил правильно, затеяв эту аферу...
Devo andare all' albergo...My hotel. Little time. Voglio indicate... Yes? D'accordo? – Мне надо в гостиницу. Ненадолго. Показать. Да? Ты согласна?
«Что-то я ведь должен был ей показать!»
- Потому, что, знаешь, я тут тоже недалеко живу, - сделал паузы и добавил небрежно:
- В отеле "Вилла Медичи", хочешь посмотреть? Там, по моему, очень красиво и стильно. And бассейн есть - можно поплавать... Там даже купальники выдают - ведь у тебя нет с собой...
Надо немного разъяснить, что этому предшествовало.
Времени у меня, в тот раз, было много до встречи в семь вечера, у головы ювелира и скульптура на мосту.
И вот тогда, я добрел до этого роскошного отеля, и по привычке зашел его пометить - пописать.
Одно время, проживая в Нью-Йорке, я заимел странное чудачество-хобби. Гуляя, я обходил в свои выходные дорогие отели Нью-Йорка с единственной целью - сходить там в туалет. Видимо, чтобы не поиметь лишние комплексы, оттого, что они мне не по карману, я как бы метил территорию "на будущее".
Хотя в отличие от США – кажется, в Италии этого не принято – пускать каждого встречного поперечного, просто справить нужду.
Мне предупредительно открыл дверь красавчик, «мальчик»-швейцар, спросил, стандартно, чем можем помочь?
- Спасибо, хочу просто посмотреть, - и он тут же распахнул вторую очередь дверей.
Очень ухоженные и холеные люди сидели в холлах, читали газеты. Таких я похоже-ассоциативно видел в Италии в первом классе поездов "Евростар", где сам путешествовал из экономии почти всегда, кроме одного раза, во втором, этот класс, кстати, часто, особенно, локальными (местными) поездами мало уже чем отличался от наших отечественных.
... И сам себя представляя эдаким подпольным миллионером, путешествующим инкогнито, я подошел к стойке портье, поинтересовался, есть ли и сколько стоит "сингл камера".
После этого моего «просто вопроса», они долго совещались и даже пригласили для меня нового человека, который сказал – всего 195 долларов, сэр.
И тогда я отчебучил: "А на час вы сдаете?"
Он сначала не понял, позвал еще более «старшего», который, вероятно, по их понятиям, лучше говорил по-английски. Но, во всяком случае, очень походил на главного директора.
А я ему объяснил, что сейчас уже живу в одном-другом отеле, ну этом, "Хилтоне". Или, кажется, в «Шератоне». («Ведь, должен быть такой - в каждом уважающем себя городе, наверняка есть свой, хоть задрипанный "Хилтон". Или «Шератон»).
В нью-йоркском, кстати, вспомнил, действительно были-есть комнаты для так называемого "дневного проживания». Хотя, сам я там ими никогда не пользовался. Но одна русская девушка мне с восторгом рассказывала: "Он для меня заказал номер за 250 баксов на час. Это было мое непременное условие: "Только в отеле «Хилтон», а там мы посмотрим!.."
Да и в знаменитом фильме Вуди Аллена "Ханна и ее сестры", получившим три "Оскара", один из главных героев соблазнял сестру собственной жены именно в отеле "Шератон"...
И я продолжал им дальше «вешать лапшу».
Что, дескать, может к ним перееду завтра, если мне понравится "на час", ну или на три, как дело пойдет. Три, конечно, лучше, чем один – если за одну цену.
- Нет, сказали они, - хмуро и раскусив, - у нас так не принято.
- Понимаете, - сказал я, делая последнюю попытку и помня о предстоящем свидании. - Я тут у вас, в вашем прекрасном городе, познакомился, с прекрасной флорентийкой. Натуральной, не туристкой – найс фьюренча вумэн. Андестенд ми? Мы с ней, сначала ужинаем, а потом, потом может еще что-то будет. "Мей би". Но я не могу повезти ее в свой отель, там я с друзьями... (хотел сказать с женой, но в последний момент передумал - все-таки католическая страна - брак здесь для многих все еще священен).
- Ну, может, сдадите... - канючил я, чувствуя что дело не выгорит. - За полтинник баксов...
Пока я говорил, подошел, уже совсем самый представительный и важный, и тоже молча слушал мою белиберду.
- О, кей, сказал он вдруг. – Семьдесят пять долларов и вы можете остаться здесь на три часа с вашей дамой, если не будет шума... Это подарок от нашего отеля эксклюзивно для вас. Итак, мы ждем...
Он поклонился, грациозно и с достоинством, как в средних рыцарских веках, и исчез.
Флоренция, блин.
...Я вошел в отель как настоящий мистер Твистер, разве что без сигары и прочих ненужных и вредных в наше время прибамбасов. Но тем не менее - так же важно и независимо и под ручку с дамой сердца.
Давешний мальчик-открывала так же предупредительно сделал свою основную работу и изобразил восхищение. Я только не понял от кого и от чего - от меня ли, от моей дамы или от чаевых в доллар.
Мы приблизились к стойке портье за холлами и бассейном, который остался справа - я указал на него Мадалене пальцем - вот здесь мы должны купаться.
Хотя внутренне, напрягся, гадал - что сейчас будет - вдруг этот лощеный пижон-начальник обманул и мне сейчас скажут с предупредительной улыбкой: "Вы, что, сэр, охренели - какой номер!? Нет, конечно, места у нас есть и «синглы» тоже, найдутся - за сто девяносто пять, ну, впрочем, вы в курсе..."
Вместо этого нам с поклоном дали ключ.
Еще один невозмутимый красивый мальчик проводил нас до номера. Чаевые в пять тысяч лир, он воспринял, как само собой разумеющееся. Блин, в Америке, даже миллионеры не дают больше доллара. Мне было жалко, что переплатил пятьдесят центов, но тут все покатилось как с горы.
Номер был весь из себя. Там была гостиная, еще одна комната, и конечно спальня - апартаменты в стиле излишеств. Прямо, типичный О' Генри какой-то получался...
Везде стояли цветы и на столике замороженное шампанское в ведерке. «Еще баксов пятьдесят, не меньше», – безнадежно подумал я.
...Если бы мы остались на ночь, я бы точно стибрил халат... Ведь должна же существовать хоть какая-нибудь компенсация!
И я всегда мечтал о таком – жутко махровом и большом, где, даже я, обмотавшись, получаюсь тоненьким мальчиком-любовником, стремящимся страстью перевернуть мир... Ну, впрочем, я это уже повторял на все лады.
У нас было только три часа.
Я поцеловал ей руку, как только за портье закрылась дверь, потом перевернул ее тыльной стороной и притянул ее губы к своему рту.
Кажется, она поняла, что по другому, уже не будет – про бассейн и прочую культурную часть надо забыть.
Мадалена, чуть, сопротивлялась для вида, и это было, наверняка, красиво со стороны в этих апартаментах. Мы переходили из комнаты в комнату, постепенно разбрасывая одежду в разные стороны. Ну, прямо, клип с хорошей мелодией о красивой жизни...
Но уже минут через тридцать я отрешенно смотрел на расписной потолок.
Я не могу понять, что происходит. Почему!? Ведь я сделал все как надо. За что такой облом!?
Все, о, кей. Нет проблем, - пробовала она меня утешить.
Да, это действительно был большой облом. В роскошной спальне на шелковых простынях, откупорив шампанское и надкусив яблоко, я больше ничего не смог. ... И тут еще время неумолимо тикает – скоро было нужно сваливать.
Мой обратный проход был похож на проход немецких военнопленных через Москву, которую они так и не взяли. Хорошо, что хоть меня перед уходом не попросили подойти к стойке – шампанское оказалось «за счет заведения».
Моя застывшая «западная» улыбка была как прокисшее масло во вчерашнем салате.
Я раздал последние чаевые и опять оказался с Мадаленой на улицах Флоренции.
Я поцеловал ее в щечку и наклонившись, в руку. Финал есть финал. Вдруг она сказала:
«Знаешь, я хочу показать тебя настоящую «Виллу Медичи», она почти рядом с городом – это летняя резиденция клана. Я могу ждать тебя завтра на том же месте, а сейчас – возвращайся в отель.
Это не мой отель. Я живу в маленькой гостинице, которую содержит испанская семья. Там по вечерам бегают, весело крича, дети по коридорам, а очень красивая жена хозяина и по совместительству – портье, с трудом объясняется по-английски. Благодаря этому, кстати, я живу там всего за 30 баксов...
Вот как. Тем лучше... Все остается – как договорились.
И она исчезла за углом. Мне показалось, что она даже обрадовалась такому повороту событий.
Странное чувство - ехать на мотоцикле сзади, держась за тонкую талию драйвера-любовницы. Впрочем, я преувеличиваю – ведь «победы» в мужском значении не состоялось...
Зато состоялась прогулка по Тоскании.
И вот была Чертоза ди Галуццо. Нет, до этого была церковь, которую Микеланджело назвал «крестьянской красавицей». И оттуда, пусть это и заезжено - мы опять любовались видом на всю Флоренцию. А я был все еще мрачен – Господи, как мы носимся со своими дружками... Ведь действительно вокруг меня была «сплошная» красота!
А настоящая вилла Медичи Ла Петрайа оказалась смешанным, переходным сооружением. Как нам объяснили, вначале это был типичный загородный дом в стиле позднего барокко, а позже король Виктор-Эммануил Второй, в Италии, увековеченный в памятниках и названиях, как в свое время у нас Владимир Ильич, велел перестроить ее под охотничий замок стиля ампир.
И уже потом мы поехали в огромный монастырь, в нем осталось всего восемь монахов. ...Фасад церкви Сан Лоренцо за небольшой дверью в огромной стене, в которой монахи молились отдельно от мирян. И те кельи – новые, похожие на наши «хрущобные» трехкомнатные квартиры, только тут еще был и садик – чтобы комфортнее было взывать к Богу. И это называлось жилище отшельника – но может так оно и надо, ведь уже аскетизм, что они запретили себе то, что я не смог в апартаментах. Зачем же еще добавлять внешнее сужение пространства... Черт, опять я об этом. Кстати, одним из восьми оставшихся был японец, а еще один, показывающий нам все и улыбнувшийся приветливо Мадалене был ... негр.
... В Чертоза еще был еще и бар-магазин. Католические восемь монахов здесь гнали бесподобные ликеры, к которым я удовольствием и приложился. И тут услышал гневную речь. Он обращалась не ко мне. Подававший нам все это за стойкой отчитывал Мадалену, а она виновато опустила голову.
И почему-то я все понимал. « С кем ты связалась, что я скажу твоей матери, царство ей Небесное. (Тут он перекрестился, а Мадалена, кажется, всхлипнула). Ты у меня одна осталась, я за тебя отвечаю перед Всевышнем. Посмотри он почти как тот первый твой хиппи. С этими никогда добра не жди...»
А чего вы пристаете к девушке, - петушком взвился я.
Это мой дядя, - ответила Мадалена.
Я глупо и пьяно улыбался, стараясь задобрить продающего дядю, хотя был уверен, что он хочет меня убить. Да, просто за то, что я просто существую! В нескольких сантиметрах от его племянницы... Он может и не был монахом, раз он не подставлял вторую щеку – он просто продавал изготовленные ими прекрасные напитки. Но мне было уже все равно. Мне очень хотелось ему исповедаться и рассказать, какая прекрасная девушка, его и моя Мадалена... Эх, старик, слушай, дорогой, чего ты разошелся!
Но разве об этом я хотел сказать в заканчивающейся истории. Вовсе нет!
Вот уже позади и вверху осталась огромная глыба монастыря-крепости, из узких окон которого видны лоскутки крестьянских виноградников – они, как напоминание-контраст между небесными и земными трудами.
И мы совсем рядом в городке, где она жила на площади героев войны, которые всегда во всех войнах должны быть героями. Ведь умереть за, даже ложную местную идею, наверное, всегда геройство. Потому что, все-таки – это за идею. А потом, потому что – умереть.
Мы же, всего лишь, в противовес, наконец, истово любили за окнами, выходящими на площадь безымянных героев известных войн...
Тут нечего что-то детально добавить – все как у людей.
Просто, это и была настоящая «вилла Медичи» - крохотная квартирка на третьем этаже и звоном колоколов совсем рядом.
... Она еще спала, черная головка на розовой подушке, когда я сел на автобус обратно во Флоренцию... А потом в самолет, в Россию. Конечно, поцеловав ее в лоб и положив рядом сувенир, взятый из той первой «виллы Медичи» – маленький кусочек одноразового фирменного мыла.
Ведь халат я так и не стибрил и до сих пор об этом жалею.
Кто без него поверит, что все это я не выдумал!?