Ничего нет красивее, чем цветные огонечки на зимних улицах перед Рождеством. Летние салюты в День независимости тоже хороши, спору нет. Веселые ракеты взлетают в черное небо и рассыпаются разноцветными искрами. Но радость эта быстротечна, и через какой-нибудь час кругом опять темно и тихо. Будто и не было никакого салюта.
Рождественская иллюминация - другое дело. Самые нетерпеливые домовладельцы начинают развешивать сверкающие гирлянды уже в конце ноября, сразу после Дня благодарения. Каждый, разумеется, старается перещеголять соседа. Перед незатейливыми резиденциями жителей Среднего Запада выстраиваются бесконечные шеренги светящихся игрушечных солдатиков ростом с пятилетнего ребенка. Пузатые Санта Клаусы красуются возле каждого крылечка. Вереницы полярных оленей и сонмы белокрылых ангелов оккупируют аккуратные газончики с жухлой рыжевато-зеленой зимней травой. Ближе к Рождеству перед домами появляются фигурки Девы Марии, Иосифа и младенца Христа почти в натуральную величину. В районах побогаче к ним добавляются три волхва в экзотических одеждах, ослик и лошадь. Все фигурки окрашены в нежные пастельные тона - розовый, голубой, салатовый. В сумерки они начинают светиться мягко и таинственно, как светлячки (не исключая ослика).
Еще затейливее украшены двух- и трехэтажные особняки с башенками и колоннами. В предпраздничные вечера вереницы машин медленно ползут перед ними по узким улицам, и пассажиры глазеют на невиданные игрушки. В огромных венецианских окнах выставлены изумительные механические куклы - кувыркающиеся клоуны, солдатики, трубящие в серебряные трубы и бьющие в красные барабаны, волосатые гномы, кующие золотыми молоточками чье-то счастье... Один оригинал поставил в своем замке елку, которая (как кажется с улицы) протыкает насквозь все три этажа, а верхушка ее со звездой торчит из черепичной крыши.
В эти одинокие предпраздничные дни я люблю медленно ездить по черным улицам и заглядываться на чужие елки, чужие огоньки, на чужой праздник и чужую радость. Я чувствую себя особенно одиноким и бесприютным в такие минуты. Это сладкое и щемящее ощущение в сказках обычно предшествует появлению волшебной феи, исполнению всех желаний, превращению жабы в прекрасного принца. Но ничего подобного почему-то не происходит.
На шестой год бесприютной жизни в Чикаго мне надоело заглядывать в незнакомые дома и любоваться посторонними елками. Я твердо решил купить дом и поставить в нем СВОЮ елку, с лампочками, шарами и шуршащими золотыми гирляндами. Все мои знакомые уже стали домовладельцами и взахлеб обсуждали тонкости стрижки травы и качество разных видов коврового покрытия. Мне стало завидно. Я тоже захотел жаловаться плаксивым голосом на непомерные налоги на землю и лицемерно вздыхать по поводу слабой тяги в камине. Во мне проснулись частно-собственнические инстинкты и начали вопить на разные голоса.
Полюбовавшись в последний раз на трехэтажную елку, я отправился в русский магазин за газетой, в которой публиковались объявления о продаже домов. В «Русских деликатесах» царило предновогоднее оживление. Вдоль прилавка выстроилась длинная очередь вполне советского вида - небритые мужчины в пыжиковых шапках и спортивных бесформенных штанах, женщины с озабоченными припухшими лицами, крашеные под рыжую кошку. Очередь шумно волновалась, что селедки может не хватить, а медвежья колбаса вот-вот кончится. В углу красовались ностальгические липкие бутылки с мутным советским постным маслом. Уже и Советский Союз распался, а масло в липких бутылках все еще существовало. (Ума не приложу, зачем его выставили в магазине и кому оно могло понадобиться. Наверное, его раскупали на сувениры.) Неповоротливая продавщица в мятом переднике равнодушно стругала пастрами, как будто это была залежалая докторская колбаса. На прилавке разлеглась гигантская копченая рыба в медной чешуе с наглым выражением узкой зубастой морды. Рядом с ней красовался свежеиспеченный штрудель, наполняя магазин запахом горячего вишневого варенья и воспоминаниями детства.
Сегодня меня не интересовали гастрономические чудеса. Не смешиваясь с очередью, я подхватил бесплатную русскую газету с рекламными объявлениями и отправился домой изучать рынок недвижимости. Агенты риал-эстэйта (как они себя гордо именовали) рекламировались на манер кинозвезд. Пышные дамы бальзаковских лет с ослепительными улыбками принадлежали к какому-то загадочному «Клубу миллионеров» (что, безусловно, подтверждалось их цветущим видом). Зачем членам клуба нужно заниматься продажей домов, если они и так миллионеры? Или у них один миллион на всех? Или это клуб агентов, продавших миллион домов? Я не нашел ответа, и клуб остался для меня неразрешимой тайной. Зато я обнаружил на сорок шестой странице фотографию своей знакомой Поли Дубровиной, примкнувшей к сонму миллионеров и тоже ставшей риалэстэйтным агентом.
Впервые я встретил Полю в Италии, в приморском поселке с пышным названием Санта-Маринелла. Мы снимали соседние комнатушки в сказочном палаццо на самом берегу синего Средиземного моря. Хозяйка палаццо, итальянка, уехала на зиму в Рим, оставив в своих владениях горничную и садовника. Мраморные залы в двух верхних этажах заперли, а полуподвал, где летом жила прислуга, сдали эмигрантам из Советского Союза. У итальянки было много денег и мало вкуса. Розовый палаццо напоминал нечто среднее между пряничным домиком и затейливой клеткой для любимого попугая. Все стены были щедро изукрашены гипсовыми фигурками: ангелочками, уточками, зайчиками, гномиками, вазочками и тому подобными архитектурными излишествами. Палаццо окружал сад в том же попугайном стиле - с водопадиками, водоемчиками, фонтанчиками, мостиками и беседочками. От бурного средиземноморского ветра игрушечный садик защищала стеклянная стена - длинный ряд полукруглых окон с розовыми кружевными занавесками. Под открытым небом они выглядели нелепо и нереально.
Поля Дубровина приехала из Ленинграда вместе с молчаливым веснушчатым сыном-подростком и бородатым говорливым мужем. У мужа было бельмо на одном глазу, поэтому он как-то странно щурился. Казалось, что он все время подмигивает, намекает на что-то не вполне приличное, чего нельзя сказать вслух при дамах. Целые дни муж болтался по Санта-Маринелле в поисках собеседника, а лучше - двух. Поля хозяйничала на нашей коммунальной кухне и горько жаловалась на свою судьбу всем, кто соглашался ее послушать. Она скучала по Ленинграду, который упорно не хотела называть Санкт-Петербургом, по своей двухкомнатной кооперативной квартире хрущевского типа и особенно страстно - по новенькой немецкой стиральной машине. Вскоре все жители розового палаццо начали звать Полю за глаза «стиральной машиной» и старались без нужды с ней не сталкиваться в мраморных закоулках. Взгляд у Поли был затравленным и слезящимся. Два передних зуба наполовину искрошились, и вся она выглядела облезлой и перепуганной, как бездомная дворняга. Я потерял ее с семейством из виду, когда уехал из Италии в Америку.
И вот Поля Дубровина опять появилась на моем горизонте. На фото в газете она выглядела потрясающе. Глаза светились уверенностью, улыбка обнажала великолепный передний мост. Фамилия ее была написана на французский манер в два слога «Дю Бровина», а внизу красовались следующие стихи, напоминавшие по стилю слог Полиного косого мужа:
Коль дом решили вы купить,
Не нужно далеко ходить.
Поможет Поля выбрать вам
Таун-хаус, кондо иль вигвам.
Вы не найдете ниже цен
И лучший моргиджа процент.
Дю Бровина - ваш лучший друг,
Она поможет всем вокруг.
Я счел это добрым знаком и решил ей позвонить. После неизбежных восклицаний «сколько лет, сколько зим...» мы договорились встретиться в кафе неподалеку, чтобы обсудить мою будущую покупку. Крохотное кафе содержала пожилая еврейская пара из Житомира. Поля ворвалась в него, как вихрь (с опозданием на двадцать минут), и заняла почти все свободное пространство. Я не мог прийти в себя от произошедшей с ней перемены. Она стала втрое шире, чем четыре года назад. Ее внушительная фигура была задрапирована в ослепительно алую парчовую хламиду со множеством складок. Взбитые волосы выкрашены в пугающий черный цвет (с синим отливом). На мощной шее висело ожерелье из крупных полудрагоценных камней. Щеки щедро намазаны румянами, глаза обведены жирной каймой. Губы - цвета пунцовой розы на заре. Она выглядела, как индейский вождь в полной боевой раскраске, вставший на тропу войны. Не хватало только перьев на голове и томагавка за поясом.
Кроме нас в кафе никого не было. Из кухни доносились запах лука, жареной рыбы и перебранка на идиш. Мы сели за рахитичный столик на трех ногах. Подошел хозяин, плешивый и слегка горбатый, в заношенной клетчатой рубашке. Он протянул нам помятый тетрадочный листок, где корявыми английскими буквами были выписаны русские блюда: борзцч, котлетки, чикен по-киевски, запеканец. Он объяснил, что кафе открылось всего четыре месяца назад, меню еще не успели отпечатать. Поля кокетливо заявила, что она на диете и может позволить себе только крохотный кусочек наполеона с чаем. Я заказал запеканку и борщ. Хозяин хмыкнул, почесал карандашом лысину и заявил, что принесет котлеты, так как борщ еще не сварился, а запеканка уже кончилась. Я удивился, но деликатно промолчал.
«Первым делом мы должны поговорить за цену и насчет района», - заявила Поля, сладко улыбаясь и облизывая пальцы после наполеона. - Локейшен, локейшен и еще раз локейшен - девиз нашего риал-эстэйта. Сколько ты зарабатываешь в год? Маловато... в бумагах напишем втрое больше, так что любой банк даст моргидж. У меня клиенты даже на пабликэйте дома покупают».
В течение месяца каждые выходные Поля Дю Бровина возила меня на своей красной «Хонде» осматривать дома, но ни один из них мне не понравился. Все они напоминали фанерные курятники, или бараки. Поля начинала терять терпение. И тут мне приглянулся один старый дом с остроконечной крышей и ржавым флюгером в виде петуха. Мы увидели его случайно, проезжая мимо. Покосившаяся табличка гласила «Продается», и я попросил остановиться. Дом стоял на окраине Эванстона в районе, где жили в основном черные, но меня это не смущало. Кирпичные стены потемнели от времени. Дом показался мне огромным, как замок. На заднем дворе росли две мрачные мохнатые ели. Хозяева давно выехали, и комнаты дышали запустением. Но в камине еще лежала зола, на стенах кое-где остались старые фотографии в потертых рамках, а в столовой висели старинные поломанные часы с деревянной кукушкой. Когда я потянул за гирьку, кукушка неожиданно выскочила из своего резного домика и хрипло прокричала «пу-пу! пу-пу!» От старости она немного шепелявила. Поля заявила, что я сумасшедший и русские не живут в таких местах, но я настоял на своем и вскоре стал владельцем потемневшего дома, елей и хриплых часов с пупушкой.
Опять застучало по крыше. Потом загудело в трубе. В камине что-то посыпалось. Заскрипели дубовые половицы. Я вылез из постели и пошлепал босыми ногами в гостиную. Паркет был теплым и чуть липким. Посредине пустой гостиной в столбе лунного света прямо перед камином стояло привидение. Оно было закутано в белый саван или в широкую ночную рубашку. В лучах луны блестели белки глаз и крупные, как клавиши, зубы. Привидение было черным. На запястьях у него болтались обрывки цепей, которыми оно ритмично позванивало. Привидение медленно повернулось, вперило в меня свой немигающий взгляд и вдруг немелодично заголосило: «Проклятый белый человек! Зачем ты привез меня из родной Африки и превратил в раба? Ты заставил меня собирать белый хлопок и поливать потом и кровью сухую землю.Я, Энди, замученный в рабстве негр, проклинаю твой род! Не будет тебе покоя на этом и на том свете!» Он остановился, чтобы перевести дыхание и полюбоваться произведенным эффектом.
«Мне и так нет никакого покоя. Бузите каждую ночь, а мне рано на работу вставать, - ворчливо заметил я, подметая веничком золу, высыпавшуюся из каминной трубы. - Попрошу не катить на меня бочку. Я тут ни при чем, никого из Африки не вывозил». Привидение немного понизило тон и продолжало более примирительно: «Если не ты, то, значит, твои белые предки-пираты умыкнули моих черных предков. Ты должен чувствовать свою ответственность. Я тоже фактически рабом не был, но обида у меня в крови...» «Нечего на меня чужие грехи валить. Когда твой прадедушка вкалывал на хлопке, мой прадедушка сидел в черте оседлости, в еврейском местечке и латал вонючие сапоги, чтобы прокормить двенадцать детей. Так что не будем! Если ты так переживаешь из-за своей Африки, можешь туда катиться хоть сейчас. Привидению даже билет покупать не нужно». Может быть, я обошелся с ним не слишком вежливо, но уж очень был зол, что меня опять разбудили.
Привидение задумалось и опять зазвенело цепями. «Значит, не твои белые предки умыкнули моих черных предков?» «Да прекрати ты ныть, слушать тошно! Я сам приехал в Америку из России шесть лет назад. Если ты хочешь найти кого-нибудь, ведущего род от Мэйфлауэр или прямо от Колумба, тебе нужно заглянуть в районы побогаче, куда-нибудь на Голд Кост». Привидение горестно застонало и плюхнулось в мое единственное кресло, так что мне пришлось стоять посреди комнаты, как школьнику перед директором. Отстонав и отохав, сколько ему причиталось, привидение сказало уже нормальным голосом: «Жаль, что я не подхожу тебе в качестве призрака. Ты - симпатичный парень и не крикливый. Я, знаешь ли, не переношу шума. Мы бы с тобой отлично ужились! Не то что семейка, которая жила здесь раньше. Мамаша, когда меня видела, сразу начинала визжать, как недорезанная свинья, и лезла в шкаф, а младший ребенок сделался заикой. Я вообще-то не кровожадный, просто должность у меня такая... Может быть, если ты еврей, следует пригласить к тебе духа какого-нибудь раввина? Тут как раз еврейское кладбище неподалеку».
«Спасибо, Энди, не стоит возиться, уж как-нибудь обойдусь без призраков», - сказал я, позевывая. «Нет, так нельзя! В этом доме привидения живут уже много лет. Ты что же, без крова нас хочешь оставить?» «Ну, ладно, являйся, если тебе иначе нельзя. Только не шуми очень в рабочие дни - мне вставать рано». «Это не по правилам! - возмутился прозрачный Энди. - Чего ради я буду зря являться, надрываться без толку, если тебя не будут мучить угрызения совести и всякое такое? Я должен пробуждать в тебе мучительные воспоминания, комплексы разные, грехи предков. Если ты собираешься вместо этого дрыхнуть, все мои старания - псу под хвост! Я так не согласен!» Привидение растаяло, злобно ругаясь и потрясая обрывками цепей. Видно, я его здорово обидел.
Несколько дней я спал спокойно. В конце недели, когда ледяной дождь дробно стучал по крыше, я опять услышал шум и говор в дымовой трубе. Я понял, что заснуть не удастся, натянул спортивные брюки и обреченно поплелся в гостиную. На этот раз Энди явился не один. Рядом с ним на высоте полметра от пола покачивался в воздухе маленький длинноносый еврей в черном камзоле, с пейсами и рыжей бесформенной бородкой. На голове еврея криво сидела облезлая хасидская шапка. Старик неодобрительно посмотрел на мою новогоднюю елку, мерцавшую зелеными огоньками, и поинтересовался въедливым голосом: «И зачем меня потревожили и притащили к этому гою? Он же хазер на всю голову и даже не носит кипу».
«Этот парень сказал, что он еврей», - оправдывался черно-синий Энди, потемнев от огорчения. «Не морочь мне голову. Азохен вэй с такими евреями. Он такой же еврей, как я - папа римский!» И сердитый старичок растворился в воздухе, оставив за собой облачко голубоватых искр и легкий запах фаршированной рыбы. Энди пожал плечами, сделал мне ручкой и тоже испарился.
В другой раз Энди появился вместе с комичной старушонкой в лисьем салопе и потертом бархатном капоре. Он был очень горд своей находкой и весь искрился от радости. Старушка - обломок аристократии, княжна Голицына бежала в Америку через Стамбул сразу после революции. Вследствие склероза и тяжелых испытаний, выпавших на ее княжескую долю, она почти позабыла русский язык и изъяснялась в основном по-французски, добавляя турецкие и русские ругательства. Она принялась обвинять меня в кровавых преступлениях большевиков и коммунистов. Энди слушал ее проклятия с наслаждением, хотя не понимал ни слова. Он очень расстроился, когда я сообщил, что не имею к коммунистам прямого отношения. Я честно признался, что был старостой октябрятской звездочки в третьем классе, но этого явно недостаточно, чтобы почувствовать себя ответственным за все злодеяния коммунистического режима. Бедный Энди совсем сник и тихонько увел разбушевавшуюся княжну в каминную трубу. Он так расстроился, что даже не позвенел цепями на прощание. С тех пор он уныло скитался ночами по дому, вел себя тихо и шумел не больше, чем моя серая кошка Мурка. Я ничем не мог ему помочь. Не волновали меня призраки чужого прошлого.
Я, признаться, совсем позабыл о его существовании. Став домовладельцем, я вошел во вкус и решил обзавестись семьей (для комплекта). К поискам жены я отнесся серьезно. Нашел в русской газете объявление, в котором говорилось: «Брачное бюро «Девушка вашей мечты» поможет найти невесту исключительных моральных и физических качеств. Удовлетворяем самые высокие требования». Я позвонил в бюро и к моему изумлению услыхал знакомый голос Поли Дю Бровиной: «Девушка вашей мечты на проводе!» «Полечка, с каких пор ты заделалась свахой?» Поля объяснила, что браками она занимается по совместительству с продажей домов и находит для американских женихов невест в бывшем Советском Союзе. У нее есть несколько замечательных кандидатур-люкс (как раз для меня).
Мы встретились все в том же русском кафе. Поля влетела туда, как ураган, с опозданием на полчаса. На этот раз она предстала в виде яркой блондинки, в черных кожаных брюках и высоких замшевых сапогах с металлическими пряжками. Звеня многочисленными браслетами, ловко, как карточный шулер, она развернула передо мной пачку фотографий. Голливудские продюсеры сошли бы с ума, увидев такое количество красоток. Манящие глаза, роскошные волосы, завлекательные улыбки... Большинство из них более раздеты, чем одеты. Я внимательно просмотрел всю пачку и одна девушка мне очень понравилась. Она выглядела менее вызывающе, чем остальные претендентки. Из-под изрядного слоя косметики проглядывало простое приятное лицо. Добрая домашняя улыбка совершенно не подходила к ультрасовременной прическе, специально сработанной для фотографа. Маша работала медсестрой в городе Сарапуле и мечтала познакомиться с симпатичным американцем, говорящим по-русски, для серьезных отношений и брака.
Полгода я переписывался с Машей, а летом взял отпуск и махнул на две недели в Москву. Мы встретились на Красной площади, где уже не было почетного караула возле мавзолея Ленина. В жизни Маша оказалась еще привлекательнее, чем на фотографиях. К концу моего отпуска мы расписались, и в октябре Маша переехала навсегда в мой новый старый дом в Эванстоне. У нас родился сын. К Маше приехала ее мама и разведенная сестра с двумя детьми. Дом, казавшийся мне прежде таким огромным, пустым и гулким, стал тесным и шумным. Во дворе под темными елями бегали и кричали дети. На кухне гремела кастрюлями и сковородками теща, Серафима Макаровна. Пахло борщом. Мне пришлось перетащить свой компьютер в подвал, но и там я мог работать только по ночам, когда все затихали и укладывались спать. Часы с пупушкой я починил и поставил рядом с компьютером, чтобы деревянная птица хриплыми криками не мешала спать моей большой семье.
Однажды, утомившись после работы и сытного Серафиминого обеда с гречневой кашей и голубцами, я задремал перед синим экраном. В полночь прокричала кукушка, но я уже привык к ее голосу. Меня разбудила не она, а знакомый звон цепей. Я протер глаза. Передо мной светился и мерцал Энди в кандалах, с широкой улыбкой на призрачном лице. «Ты ли это, друг! Где ты пропадал?» Я так обрадовался, что попытался его расцеловать, но, конечно, из этого ничего не вышло.
Деликатный Энди признался, что не хотел меня беспокоить, но для призраков чрезвычайно вредно подолгу не являться, и теперь пришло время. Мы задушевно побеседовали с Энди и решили, что для начала привидения будут являться только теще, Маша все еще кормит малыша, и ее нельзя пугать. Я так расчувствовался, что разрешил ему (не без задней мысли) привести еще парочку призраков для моей свояченицы Зины и ее деток. Мы договорились, что он пригласит для тещи, бывшей профсоюзной активистки, княжну Голицыну. Им найдется о чем поговорить. Для свояченицы, хорошо знающей историю, подойдут два корейца, которых можно выдать за монголо-татар. Деткам может являться сам Энди в свободное время. Они уже читали «Хижину дяди Тома», сообразят, что к чему. И вообще, им нужно становиться настоящими американцами, со всеми соответствующими забобонами. По выходным я лично согласился принимать дух рэбэ и даже пообещал надевать к его появлению кипу. Еврей я или нет, в конце концов?! За что меня называли столько лет жидом и не приняли в университет в Киеве? Меня тоже интересуют национальные корни и прошлое.
Счастливый Энди растаял в воздухе только на заре, с первым криком петуха (теща развела кур в гараже). На прощанье он произнес прочувствованную речь: «Хлопотно и не очень удобно жить в доме с привидениями, но призраки - это часть реальности. Теперь ты - семейный человек, растишь сына и весь в будущем, но прошлое тоже важно, без него не построишь будущего. Связь времен не должна прерываться! Очень важно иметь собственных призраков и свои воспоминания». Конечно, Энди немного смешон со своими призрачными моралями, но в чем-то он прав.
С тех пор мой старый дом окончательно стал похож на Ноев ковчег, но я не жалуюсь. Остальные домочадцы тоже быстро привыкли к привидениям и перестали визжать при их появлении. Одна Серафима Макаровна ни за что не хочет признаваться, что к ней наведывается дух покойной княжны Голицыной. Как старая комсомолка и бывший председатель колхозного профкома, она отказывается верить в потустороннее. Свои крики по ночам она объясняет тем, что мается животом от непривычной американской пищи.
Скоро опять придет Рождество. Мы украсим большую елку в гостиной лампочками, шарами и шуршащими золотыми гирляндами. Я расскажу моему сыну и Зинкиным бандитам о волхвах, и о Санта Клаусе, и о моем дедушке-сапожнике, и о черных предках Энди, собиравших хлопок. Об американских индейцах и русских князьях, и мало ли еще о чем можно рассказать. А весной, когда придет время заполнения налоговых деклараций, я перечислю всех моих привидений как членов семьи, чтобы списать побольше с доходов. Вот только как получить на них карточки в «Соушел секьюрити»?