Дачное лето в зените.
Деревянные стены уже потрескивают от жары, а я никак не могу проснуться.
Серебряный зимний сон мерцает ртутным зеркалом и утаскивает обратно в студеную глубину, в другое пространство, где вечереют московские дворы, в окнах мигают новогодние огни, а внизу крепким яблоком хрустит снег.
Июль ломится в окно, бросает мне в глаза горячий комок солнца.
Зимнее зеркало истончается, делается дырявым, как упавший на ковер пазл, но я упрямо цепляюсь за нить сюжета, пытаясь соединить два безнадежно повисших обрывка, две разъехавшиеся части целого, чтобы спасти дивный, такой правильный и гармоничный узор, потому что только там, в исчезающем студеном зеркале, в морозных сумерках декабря можно додумать до конца Самую Важную Мысль и вспомнить имя.
Наконец слабая ткань рвется с чуть слышным горестным треском, и я уже отчетливо различаю насекомое щекотанье по голой ноге, топоток быстрых птичьих лапок по раскаленной уже с утра железной крыше, больших мух, которые с ревом носятся друг за другом по комнате, а на лице горит абрикосовый солнечный блин.
Прямо посреди уходящего сна оказывается страшно важным выяснить наконец, откуда берутся и куда потом пропадают у нас на даче эти ядреные, как лесной орех, мухи, и как они не разбиваются на части, с грохотом сталкиваясь друг с другом на лету, и не падают замертво на пол.
Проснувшись совсем, я немного полежала на боку, спрятав глаза от солнца в прохладную тень и мечтая в последний раз увидеть волшебный узор.
Кое-что осталось: я точно помнила, что сон был про зиму.
И еще там была дохлая кошка. Самой кошки я, по правде сказать, не видела: просто вошла в наш двор, где уже темнели глубокие синие сумерки, а на снегу лежали многорукие, многоголовые тени - прохожие, скамейки, столбы и деревья, подсвеченные со всех сторон фонарями и окнами, и невидимый дворник скреб лопатой снег. По обе стороны дорожки отвесно темнел плотный слоистый лед, похожий на что-то условно-съедобное – сало или холодец. В вышине мигали зимние звезды.
Кошка - я точно знала - лежала возле подъезда – окоченевшая, с вытянутыми лапами и ощеренными белыми клыками. По правилам сна видеть ее мне запрещалось. Не жалко, не противно – просто нельзя.
Но пройти мимо и не посмотреть не выйдет, а значит, надо вернуться, обойти дом с другой стороны и залезть в окошко, что тоже невозможно: неуклюжая шуба, сапоги и сумка. И вот я растерянно стою под фонарями и звездами, отбрасывая во все стороны, как на Юпитере, сразу много теней, прижимаю к замерзшему рту пальцы в заиндевелой варежке и думаю: как там у других – неизвестно, но для меня самое-самое важное сейчас - чтобы кто-то единственный во всем мире взял и без лишних слов, совершенно бескорыстно убрал эту страшную кошку и бережно унес ее подальше от подъезда.
Потому что в этот миг я прозрею и произнесу его имя, затерявшееся среди тысячи чужих неопределенно-расплывчатых имен, как сказочный принц по хрустальному башмачку узнал свою принцессу в плохо отмытой служанке…
Дальше происходило еще много разного, но все сводилось к одному: услышав мой зов, принц явился - кажется, он выглянул из подъезда, и я уже почти различала его смеющееся лицо сквозь пар дыхания, но сюжет начал двоиться, троиться, перетекать одновременно в несколько обманчиво прозрачных плоскостей, в конце концов я ошиблась, все перепутала, шагнула не в ту дверь и оказалась в жаркой деревянной комнате, а мой единственный, так и не узнанный, безымянный остался в зеркале, в прессованных снегах возле подъезда - убирать кошку, недоумевая, куда же я подевалась, и как меня зовут, и как выглядит мое лицо.
Когда последние крупинки сна растворились в оранжевом пекле, я откинула простыню, села и опустила босые ноги на теплый дощатый пол, медленно соображая, что спасительнее в такую жару – ходить в купальнике или все-таки надеть сарафан. А потом долго зевала и смотрела в окно, за которым дрожал полдень.
Мухи носились ополоумевшими стаями из комнаты в комнату, вылетали в окно и стихали вдали, потом возвращались и с утомительным жужжанием бормашины бились в стекло.
За час мы с Гришей выпили весь компот, предусмотрительно сваренный накануне вечером перед сном, когда уже стемнело, и не было так изнуряющее жарко. Одним махом целую эмалированную кастрюлю, где к ужасу Гриши тоже барахталась муха, и было невозможно объяснить ни себе, ни ему, как оказалась она в кастрюле – сумела ли самостоятельно открыть крышку своими лапками и крылышками и нырнула туда заранее или неслышно влетела в тот миг, когда я приподняла крышку, чтобы разлить компот по чашкам.
Потом Гриша уткнулся в телевизор и застыл - у меня не хватало духу отгонять его в такую жару, когда все равно ничего нельзя делать, и лежа на диване, я рассеянно листала старые «Новые миры», то и дело возвращаясь к мыслям про сон.
Бревенчатый дом нагрелся, как паровозная топка, и спасенья не было нигде – ни на веранде, ни на улице, ни в саду, ни вверху, ни внизу. Потому что вверху - как и внизу, вспомнила я, впрочем, это совсем про другое и смысла в нашем случае не имеет.
И тут я подумала: о, пусть на меня снизойдет озарение, или будет дан знак, который станет моим личным чудом, потому что настоящее чудо - это не появление предмета там, где раньше было пусто и только муха сонно билась в окно, а восстановленная связь между вещами и явлениями, которую никто не замечал, а потом, когда чудо случилось, заметили.
И тогда соединится разорванная нить, и я увижу забытое лицо, и вспомню имя.
Целый день ничего не происходило, а вечером мы отправились на речку – Грише хотелось поплавать в прохладной проточной воде, сама бы я по такой жаре ни за что. На Грише была невозможная панамка – зеленые и красные сиротские машинки на желтом фоне: покупала бабушка, которая на сей раз превзошла самое себя, обшарив, наверное, пол-Москвы в поисках этого несуразного предмета – чего только не сделаешь, чтобы слаще было любить и жалеть.
Гриша бежал вприпрыжку рядом со мной по узорной от солнца и березовых листьев дачной дорожке - бинокль на шее, ветка-удочка на плече, и ему жарко не было. По пути мы завернули на соседнюю дачу, где клубилась буйная зелень, и на открытой террасе, загороженной с трех сторон плющом и плетеными циновками, соседи нас угощали малиной и крыжовником, которые у них почему-то не переводились до самой осени, а на столе перед Гришей разложили аккуратные прямоугольные рамочки - коллекцию насекомых, настоящую научную коллекцию с булавками и табличками на латыни. Это были мухи средней полосы – хозяева дачи были энтомологами.
И вот сразу за последней дачей, где от зарослей крапивы поднимался острый запах эфира и мочи, прямо перед воротами, за которыми кончается поселок и начинается грунтовая дорога, ведущая к речке сквозь высокую, Грише по плечо, траву, я ее заметила. Ясный день в моих глазах качнулся и поплыл - не потому что у меня случился солнечный удар, а потому что я снова оказалась в том серебряном сне, который вспоминала все утро, пытаясь сложить развалившийся пазл.
Она лежала прямо на нашем пути, задрав окоченевшие лапы, и на дымчатой шкурке уже копошились, подрагивая стеклянными крылышками, две нарядные мухи.
Это была не кошка: всего лишь крупная крыса. Но все равно по правилам сна нам с Гришей придется повернуть обратно и сделать большой сложный крюк по поселку, пересечь его весь, выйти с другой стороны через калитку в дрожащее от зноя скошенное поле, подставив себя беспощадному солнцу, которое кусает руки и плечи, как опасная медуза, потом пройти еще немного, кое-как прикрывшись полупрозрачной молодой рощицей, и выйти с другой стороны на грунтовую дорогу - вот на эту, которая начинается за воротами, всего в нескольких метрах от нас.
Это займет целых полчаса, зато зловещая крыса останется позади. Можно, конечно, плюнуть на правила, побороть отвращение и тупо переступить через крысу ногой - именно так мы в конечном итоге и поступим, но не хочется нарушать тайный закон.
И тут оно свершилось.
Чудо произошло прямо на моих глазах, на дорожке возле ворот нашего дачного поселка - свидетелем была окоченевшая лапками вверх дымчатая крыса с ушками-лепестками. Гриша молча, спокойно и совершенно бескорыстно подошел к крысе, взял ее за розовый плешивый хвост, размахнулся и забросил подальше в донник, крапиву и сныть.
Бирюзовые мухи тяжело, словно вертолеты, поднялись в воздух и взмыли в белые от зноя небеса.
А единственный и самый важный стоял передо мной, с биноклем, с веткой-удочкой, в невозможной своей панамке.
На одно зыбкое, бесконечно длящееся мгновение в раскаленном мареве возник зимний ангел, подобрал два обрывка, один из яви, другой из сна, связал их между собой серебряным небесным узелком, и нить зазвенела, как струна.
Ангел вслед за мухами улетел в небеса – распевать свои гимны и трубить в свои трубы, а мы с Гришей пошли к речке рассматривать небольших рыбок и плавать в прохладной воде.