...Глухо пробормотав «вы должны быть вместе» этим вкрадчиво-сладким, тщательно подведённым глазам (то ли законная любовница, то Ли-лит - незаконная жена), краем зрения задев растерянного любимого, отпаивающего компотом трехлетнего икающего ангелочка, которого ему время от времени демонстрируют, дабы не сорвался с короткого поводка, - бросаюсь к двери и вылетаю из дома в ночь. Густую октябрьскую, с влажным дыханием палой тёплой листвы и лукавого муста. Ещё час назад, до вторжения, словно Оле-Лукойе, раскручивала она надо мной волшебный зонт чудес и превращений Долгожданной Встречи.
Быстро - быстро, очень быстро бегу (даже в восьмом классе, на сдаче норм ГТО на аттестат, не смогла бы быстрей), несовременная коса едва поспевает следом, развеваясь на ветру. Мелькают проулки, перекрёстки, вёрсты фонарей, размытые близкими слезами, больно застрявшими в горле тугим горьким комом. Скорей, скорей, скорей! В затылок – срывающееся дыхание погони, несчастья, рока - мольба: «Не бросай меня, не бросай меня, не бросай меня...» Ты. ТЫ?! Зачем!!! Какая мука. Ты не можешь, не должен так бежать, у тебя сердце. У тебя – сердце. Сердце – у тебя! Моё. Ветер подхватывает, деревья цепляются за подол, эхо бегущих ног – отовсюду - всхлипывает, настигает, завывает... колотит в спину косой:« неуходинеухо...» При чём здесь ухо?! Ведь у тебя–сердце...нет. нет. вот дорога. Сейчас. Я сейчас оторвусь. Надо же! – ни одной машины. Неужели так поздно?? Неужели они все вымерли – эти таксисты, «бомби-лы», маньяки, отлавливающие на пустынных осенних улицах запоздалых бабочек. Впрочем, в этом городке не было никогда маньяков. Зато есть истерички. Сумасшедшие идиотки, ухающие в любовь со всего разбега. Cползающие по бетонной стене бесформенным сгустком размозжённого «физического тела»... не смотри на меня. Не смотри на меня, молчимолчимолчи! Возвращайся в дом – там подведённые сладкие глаза, духи «Шахерезада», икающий ангелок, которого ты видишь раз в месяц, когда ваш законный муж уматывает в командировки. Что же так рвётся, так рвётся, так рвётся внутри? Вот. Фары. Там, – в глубине беспросветной улицы. Быстро приближаясь – спасительные огни. Свет в конце тоннеля. В конце. Остановить! Броситься под колёса, но – остановить. Сварливый визг упрямых тормозов. Ручка дверцы – ну, открывайся, откройся же! Шлёпаюсь на сидение рядом с шофёром: «у-меня-нет-денег-но-пожалуйста-увезите-увезите-меня скорейскорейскорей от него-о-о-о-о-о...» Ооооо - Эхо плещется снаружи, бьётся в захлопнутую дверь, безнадёжно глядит вслед больными больными любимыми моими глазами. А-А-А-А-А-А-А!!!! Задыхаюсь, захлёбываюсь, - слёзы! - извержение, всемирный потоп, господи, откуда столько-то??? никогда не думала, что во мне может быть столько солёной воды. Шофёр досадливо слушает эти сопли-вопли. Кричу - Предательство! Кому? О ком? Всё же не так! Нет, - Так. Иначе. Безысходно. Банально. Неправильно. Страшно. Пошло. Мексиканский сериал. Рабыня Изаура с архитектором Мендиссабалем отдыхают...
«Вы молоды! Забудьте! Может, ещё повезёт.» Откуда этот брезгливый сытый голос? А. Невидимый, из-за вселенских потоков, водила. Что?! «По-ве-зёт»??? Уже! Уже – несказанно! Видали?! Эхо, бегущее вслед. Единственная, единственная моя удача. Сердце. Дыхание. Радость. Небо бескрайнее! Тупик. Приехали! Да, здесь. Спасибо. Жалко, что вы не маньяк. «Дура!» - взрыкнув дверцей, обиженно испускает газ машина, удаляясь.
Сейчас вниз, через сквер и «дура» - дома. Где-где? ДОма? Где же он, мой дом? Если сердце - эх, эховое если сердце? Что же так бьётся, так рвётся, так обрывается без него, так страшно разламывается внутри, набирая всё больший - жуткий размах, разгон, качает из стороны в сторону?! «Напила-ася яа-аа пьяа-аа-ной!» Не. Враньё. Не пила я! Луна над головой телепается беззвучным колоколом. Ооооо! Рухнуть! Расплескаться! Прижаться к чёрной земле. Осенней, глухой, таящей дневное тепло, равнодушной. Вот. Вот так. Хорошо, как хорошо мне... Боже, кто же это так воет?! Любииыыыымый, любииыыыыыымыыыый моооой! Вой растёт и живёт уже без меня. Помимо меня. Вне. Он - сам по себе. Жутенький такой войчик. Для ужастиков. Его, наверное, можно схватить за горло и оборвать, задушив. Но мне не под силу. Куда мне? Мои лапы защемило капканом. Воющая волчица под луной. Дома присели и затихли настороженно. Потом двинулись на вой. С ружьями. С карабинами. Две пары устрашающих размеров ботинок на уровне лица замирают рядом. Сейчас добьют. Пусть добьют меня! Ну же! Ну!!! Нет. Отдирают, отрывают, соскабливают с земли, ставят на ноги. Всего-то? Полицейские. Они тут сегодня сторожат ворота завтрашней шумной дымной щедрой ярмарки. Всю ночь сторожат. Ворота из камыша.
У одного прикольное имя. Из сказки. Андерсена. «Августин». С ума сойти! «Ах, мой милый Ав-гус-тин, Августин, Августин!» Он, наверное, добр. Всё всматривается в опухшее от слёз лицо, чему-то улыбаясь. Другой угрюм и туп. Он каждый день видит воющих волчиц. Он привык. Поминутно длинно сплёвывает в щель между мелких передних зубов. Присели на скамейку. Сидим. Луна побледнела от презрения. Курю. Одну за другой. Впервые. Какая-то солдатская махра, наверное. Тихо плачу, выкашливая - выхрипывая что-то остаточное... Августин вдруг осторожно, словно смертельно больной, мне говорит: «Ты замёрзла. Здесь у нас пост рядом. Хадем!* Выпьем чаю.» Нет. Домой! У меня есть же! - вот, в паспорте прописка. Я там в тридевятом царстве, в тридесятом государстве жила - была, росла-росла, читала-мечтала - выросла, замуж вышла, разошлась... большая девочка. Почти тридцать. В детстве казалось, что после тридцати жизни нет. Как на Венере.
«Домой - так домой». Молча провожают. Звоню, звоню, звоню. Долго-долго-долго. Там, наверное, все опились снотворного. Не открывают. Погрузились в царство Морфея. Законная передышка от реальности, репетиция смерти. Ну-ну. Что ж. Идём! «На пост». Конвой и заключенный. Звероловы и волчица. В клетку. В цирк. На бойню. Всё равно. Не страшно. Больше просто нечего бояться. Отбоялась. И слёзы высохли. И крик оторвался от меня и бросил. На произвол мужчин в кованых ботинках. Вот и «пост». Маленькая комнатушка в торце здания детского сада. Две кровати. Стол. Два обшарпанных стула. Куцый чёрный щенок с алым язычком. Интересно, что дальше? Они выставят щенка, или – при щенке? Это, почему-то, очень важно. Августин сажает меня на кровать, укутывает чем-то тёплым ноги, наливает из термоса не очень горячий, некрепкий, но сладкий чай. Негромко переговаривается с напарником на языке, на котором я так и не выучилась говорить, но который довольно хорошо иногда понимаю. Мужчины оживлённо вспоминают боевые действия, прокатившиеся коротким кровавым бредом по этой виноградной земле прошлым летом, смеются, - словом, развлекают меня, как могут. Когда Угрюмый уходит доглядывать камышовые ворота, Августин садится рядом на кровать и крепко прижимает меня к себе: «Тебе будет хорошо. Хочешь? Обещаю!» Ласково и просто. Утешение, дуры достойное. Почему-бы и нет?! Теперь-то! Будет хорошо... Зажмурившись, говорю что-то кошмарное о вечной любви и Главной Встрече, мотая головой, ускользаю от настойчивых незнакомых губ. Вдруг оторвавшись и на минуту замерев, будто впервые увидал, Августин больше не настаивает. Тихонько дотрагивается до растрёпанной косы. Посмеиваясь, плотнее укутывает в грубое солдатское одеяло и, покачивая как ребёнка, бормочет что-то нежное на неродном, но больше не чужом мне языке.
... Я выскользнула из двери и остановилась, запрокинув в холодеющее бледное небо лицо. Луны больше не было. Время от времени барабанной дробью осыпались бесполезные каштаны.
Наступало утро моего тридцатого дня рождения. Без тебя.
******