* * *
Ночь завершилась, но медлит рассвет неизбежный.
Млечность пространства клубится в разрывы времен.
Чья-то душа проплывает сквозь сумрак нездешний,
и замирает испуганно сердце сквозь сон.
И у распахнутых врат между миром и миром
кто-нибудь, должный вернуться из странствий ночных,
благоухающих сладостно миртом и миррой,
вдруг о трудах и долгах забывает земных.
Плачь и не плачь – бесполезно – уже не вернется,
не заболеет опять притяженьем земным
и не увидит уже восходящего солнца,
не затоскует по прежним суетам своим.
Смертны мы здесь лишь, на этих родных окоёмах.
Все мы когда-нибудь невозвратимы сюда,
чтобы однажды в бесплотных и благостных сонмах
вдруг раствориться, без всякого кануть следа.
Но каждый раз, когда медлит рассвет неизбежный,
млечность пространства клубится в разрывы времен,
нам вспоминается явственно сумрак нездешний,
и замирает испуганно сердце сквозь сон.
И, просыпаясь, как тягостный сон, забываем
даль, уплывающую под крылом золотым,
с радостью в сердце привычную боль ощущаем.
НА АВАЛОНЕ
Как повзрослел мой доверчивый принц!
Я улыбаюсь и лгу.
Взгляд сквозь внезапные стрелы ресниц
выдержать не могу.
Мой добрый идол и верный кумир
на заре неизбежного дня
поймет, как странно устроен мир,
и покинет меня.
Долго его укоризненный взгляд
будет мне снится потом.
Зачем так пронзительно птицы кричат
за растворенным окном?
Память об этом предсказанном дне
я никому не отдам.
– Зачем же ты не говорила мне?
– Ты всё узнаешь сам.
* * *
...И беспросветная бессонница
над разлинованным листком,
который медленно становится
ещё одним черновиком,
где между прочерком и прочерком
о счастье – прямо от руки –
упругим выведено почерком
и вычеркнуто из строки.
Не виновато, не взволнованно –
ни покаянья, ни греха...
В скупую сдержанность закована
плоть беззащитного стиха.
Ночь огорчённая истаяла –
устала зёрна слов искать.
Не успеваю к сроку набело
черновики переписать.
Чужие сказки недосказаны
и не придуманы свои.
И даже имена не названы
великолепные Твои.
Ни на один вопрос мучительный
не найден правильный ответ.
И лишь гляжу чуть-чуть пронзительней
теперь на белый свет.
МАСТЕР
В его ладонях – сгусток вещества.
Шевелятся привычно и покорно
слепые пальцы – слуги мастерства.
Тень на стене колеблется неровно.
Огонь в открытом очаге не спит
и сдерживает наступленье ночи.
Усталый мастер ремесло вершит –
мнет пальцами бесформенный комочек.
Качается высокий потолок.
Застыли стрелки на черте «двенадцать».
Он безнадежно стар и одинок.
Чему на свете можно улыбаться,
в огонь уставив воспаленный взгляд?
Так смотрят только старики и звери.
От сквозняка в неосвещенный сад
незапертые распахнулись двери.
Он трудится на совесть и на страх,
что не успеет до скончанья века.
И глины ком в натруженных руках
ещё всё не похож на человека.
* * *
Ни темноты, ни света нет
за гранью наших ощущений.
Искусственный неяркий свет
ласкает твой досуг вечерний.
Твоё лицо спокойно, но
щемит на сердце почему-то,
когда ты смотришь за окно
со дна домашнего уюта.
Бесстрастен взгляд, и голос тих.
В чреде привычных узнаваний
мы – пленники себя самих,
всех наших чувств, всех наших знаний.
Злой механизм часов уже
отсчитывает глухо третий...
Мы – стражи собственной душе.
А там – ни времени, ни смерти.
Но длится, длится, длится миг.
И вечность до рассвета длится.
Тускнеют переплеты книг.
Поверхность зеркала пылится.
Твоя внезапная печаль
забыть знакомый мир готова
и устремиться ввысь и вдаль,
где мысль живёт и дышит слово.
ЗАКРЫВАЯ ГЛАЗА
— Как на сердце щемит...
Или мы не встретимся снова?
Просто время пришло
крылья душе выпускать.
Высоко-высоко
отзвенит прощальное слово,
но не спеши моё имя,
как сон, забывать.
Где-нибудь там,
и представить где — невозможно,
где меня нарекут
именем странно чужим,
даже вечному мне
будет сладко — светить осторожно,
проплывая в твоих сновиденьях
мотыльком золотым.
Закрываю глаза —
в бесконечной тону круговерти.
Я дождусь тебя обязательно
на другом берегу.
Я-то знаю, что нет впереди
ни разлуки, ни смерти,
но бессильную руку твою
всё никак отпустить не могу.
АКВАРЕЛЬ
Светло-зеленая звезда.
Полоска бледного рассвета.
Набросок узкого следа.
Позавчерашняя газета.
Облизанный прибоем пляж.
В песке – консервных банок блесна.
И обнажает горный кряж
скалистые, крутые десна.
В тяжёлых тучах небеса.
Для девушки на побережье
у горизонта паруса
рисую алой краской бережно.
ШТИЛЬ
И мой красавец клипер белый
неделю с лишним не у дела.
В порту приходится грустить.
Убытки день за днём считаю
и в глубине души мечтаю
стекло барометра разбить.
Пьют ром беспечные матросы.
Тельняшки – рвань. А ноги – босы.
Достань жемчужинку со дна.
Желе медуз, бананов шкурки,
сор и размокшие окурки
колеблет вялая волна.
Утомлены бездельем мысли.
Как тряпки, паруса повисли.
Гудит трудяга-пароход.
Чумазый кочегар смеется.
И наш высокомерный боцман
прогрессу вслед в сердцах плюет.
* * *
Рваные сети на досках причала.
Ржавые цепи скрежещут устало.
Злого прибоя набат.
Взглядом, слезящимся в дали пустые
женщина смотрит. И космы седые
скорбно по ветру летят.
Чтобы ей ни говорили, не верит.
Вечность насквозь ожиданьем измерит.
Море настойчивым ртом
жадно ласкает тоскующий берег.
Определен был неправильно пеленг,
и не вернулся никто.
Мы тоже чьи-то беспутные дети.
Чья нам надежда сквозь сумерки светит?
Замер упрямый компас.
Чайка кричит, как душа дорогая.
Небо тревожит молитва простая,
будто прощенье для нас.
* * *
Синяя дрожь якорька на запястье. За стойкой
злится хозяйка:
— Хоть с дьяволом, но под венец!
Может, возьмёшь? —
и предложит настойчиво-бойко
связку сушеных — к прохладному пиву — сердец.
Пенный глоток отхлебнешь — благодать! — аккуратно.
Чинно хмелея, расскажешь случайным друзьям
о шоколадных красотках, штормах и пиратах.
Так что поверишь всему в заключение сам.
Люд припортовый фартовый гремит медяками.
Запахи жареной рыбы над миром плывут.
Злая хозяйка сверкнёт золотыми зубами:
— Мало ль бродяг и поэтов шатается тут!