Из дебютной книги «Вознесение на Землю» (1995 г.), которую редактировал Николай Сундеев, давший известному поэту «путёвку в жизнь»!
СОВЕРШЕННОЛЕТИЕ
Мне больше не снятся волшебные сны,
Стихов не пишу, не гляжу на дорогу,
И в мае, как в детстве, не нахожу
На каждом шагу я птенцов желторотых,
Не глажу бездомных собак, не зову
Погреться в квартиру озябшую кошку,
И птицы не верят в честность руки,
Им предлагающей хлебные крошки.
А если вдруг дождь летний где-то в пути,
Поспешно снимаю свои босоножки, -
Не для того, чтоб по небу пройти –
Нет! Просто я берегу обувь.
ПАМЯТИ БРАТА ЖЕНИ
Носите траур по весне!
Вы слышите, какая стужа,
Как шепот вечера простужен,
И танец веток в полусне?..
Ах, не смотрите мне в глаза:
Там горестное пепелище,
Край неулыбчивый и нищий,
И бесприютный, как вокзал.
Усталость, видно, навсегда,
И навсегда теперь разлука,
И не доносится ни звука
Из стран, где талая вода...
ПРЕДЧУВСТВИЕ ЗИМЫ
Ты всегда уходил. Ты всегда уходил.
Как бы я, дверь закрыв, ни упрятала ключ.
И, разрыв оправдав сумасбродством светил,
Забывал дом, где, может быть, не был везуч.
Я глядела в окно, поливала цветы,
Врачевала стихами ослепшую ночь,
Заучив наизусть злой мотив пустоты
Я будила и в садик вела твою дочь.
Нас встречал добрый пес –
Есть в бездомности смысл,
Если носом уткнуться в ребячью ладонь,
И корявые ветви обугленных числ
С наслаждением боли терзает огонь
Листопада. Я помню: нахлынет зима,
Разобьются глаза в витражах стылых луж,
С неизбежностью таинства вечного сна
Упадет в ноги мне, как закат, блудный муж.
ВСТРЕЧА
Меня укрыли от дождя,
А оказалось – от погони,
И бешено промчались кони,
Коснувшись гривами плеча.
Меня укрыли от дождя...
Почти потусторонний жест.
Какая медленная нежность!
Не оскорбительна небрежность
глаз, покоривших Эверест.
Еще не стих набат копыт,
Еще гроза не отрыдала,
Но из-под чистого забрала
судьбы моей – забрезжил –
лик.
И сень крылатая плаща,
И отрешенность двух улыбок...
Как вечен миг любви,
как зыбок!
Меня укрыли от дождя.
***
...А дождь все льет.
Он сам себе наскучил
истерикой поверженных небес.
Он так листву упреками измучил,
что сдался, обессилел поздний лес;
Уж не штормит...
Так долго до рассвета,
лишь струй неукротимых болеро –
Все та же тема в поисках ответа,
и та же страсть в вопросах на него.
МАЛЕНЬКАЯ ПОЭМА
(ночь, стихи и выстрелы)
1.
И колоколом качели озвученный старый двор,
И обморочной сирени прохладный тугой костер,
Священнодействие ливня пред алтарем зонта,
И в строгой печали зимней победная трель
звонка...
Эпохой коротких писем
со странной чужой войны,
Непостижимой высью –
предчувствием острой вины
Окончилась повесть детства
о первой любви твоей,
Растерянное поколение
усталых больших детей...
2.
Мы не вписались в толпу,
и зазеркальем окна
отгородились от площадей кишащих,
стонущих, лающих в рупоры,
гневно кипящих...
Мы и теперь, как всегда,
не вписались в толпу.
Мы открывали Вселенную –
грусть вечных книг,
Таинством музыки
храм наших душ освящали,
В рыцари Верности
редких друзей посвящали.
Нас постигала Вселенная –
Грусть вечных книг.
3.
Мы выживем, мы выживем с тобой!
Апофеоз войны коснется наших лиц
дыханьем смрадным,
Пренебрегая жертвенностью стадной
Мы выживем, мы выживем с тобой!
Строптивый ангел, солнечный двойник,
Игра моя в неподдавки со смертью,
От ненасытной этой круговерти
сбежим с тобой в мир неподкупных книг.
Не все на свете можно силой взять,
Не все – купить, не все – размазать танком,
И всеобъемлющим нетленным танка
души – не страшен блуд и бред толпы!
Толпы с кувалдой, колом, топором,
Татуировкой – там, где было сердце,
«Сон разума», презренье к иноверцам
засаленных, тупых, жующих глаз.
Душа моя! Мой космос, лист в ночи –
тот, на стене, неодолимый шквалом...
Я чувствую, привычно запоздало
раскаянье обрушится на них.
Отслужат сотни долгих панихид,
Напившись на поминках, подерутся,
И дай нам Бог, быть может, не вернутся
к забавам страшных этих горьких лет...
Стреляют за окном, а ты во сне
смеешься и наутро скажешь: «Мама,
мне снилось, я была коровка, прямо
паслась на травке и не шла домой».
... Мы выживем, мы выживем с тобой!
МОНОЛОГ У МОРЯ
Дождь осторожно пробует на вкус
мое плечо, ладонь мою, колено:
диковинный предмет на берегу,
опустошенном львиным рыком грома.
Я. На острие стихий –
как это несговорчивое солнце,
упрямо избегающее туч, -
не замечаю сумрачной армады,
запрудившей полнеба надо мной.
Я. – Раковина, водоросль, скала,
осколок справедливейшего мира,
симфонии восторженной фрагмент, -
скрипичный ключ изломанного древа,
тональность облака,
соленый ритм вод.
Все - Я, и мной заполнен каждый миг
Любви и Ненависти мирозданья,
и предыстория того, что после всех
останется, чтоб вновь учиться жить...
Сейчас обрушится в зрачки мои гроза,
и захлестнет шекспировское действо –
убийственная искренность страстей,
присущая поэтам и богам!
ВИНОГРАД В ДОЖДЬ
Памяти Ляли Николаевой, актрисы русского театра им. А.П. Чехова
Я иду и ем виноград
под ликующий туш дождя,
В левой руке моей зонт,
в правой – черная гроздь.
Я иду и ем виноград,
жарким, неспешным ртом
приникая к веселой влаге
Капель – ягод – нот.
На мне любимый костюм
той, что летом ушла, ушла –
Озвученная смехом,
печальная повесть глаз.
Мне не хватило всего,
подаренного на память,
Я скупила в комиссионке
все, что смогла купить!
Ее – сумку, серьги,
ее – белье, свитер,
А будто – мечты, тайны
и – приглушенный плач.
Мне думать невыносимо,
что прикасались чужие,
оценивая, примеряя
запах, душу вещей...
Старик проносит свежий хлеб –
я вдыхаю жадно,
мне жалко, что хлеб намокнет,
и перестанет хрустеть.
Я иду и ем виноград
и глаз не опускаю
под пристальным взглядом навстречу
всех в мире – промокших мужчин.
Я иду и ем виноград,
вдвойне эту жизнь ощущая
каждым микроном тела,
каждым звуком души.
На прелесть ее откликаясь,
ни утра не отвергая,
В каждой любви – умираю
и воскресаю вновь.
И если есть – продолженье,
и если бывает – память, -
Я ходячее воплощенье...
Иду и ем виноград!
ВАРИАЦИИ НА ЗАДАННУЮ АНТУАНОМ де СЕНТ-ЭКЗЮПЕРИ ТЕМУ
У каждого – своя планета:
и баобабы, и закаты,
но чаще, все же, видят шляпу,
а не слона – в большом удаве.
Но, по привычке: совмещают
несовместимые привычки –
и коронованный фонарщик,
и честолюбец, и ученый.
Все очень деловые люди
и пьяницы моей вселенной,
как крысу – подданную – совесть
в сундук стыдливо запирают.
И, приговаривая к смерти,
ждут с нетерпеньем апелляций,
и с удовольствием внушают
себе уверенность в величье...
У каждого – своя планета,
где – вечно – брошенная роза,
но не исправить, не вернуться
ценой спасительного яда.
Да, в сущности, и не стремятся –
Ценой спасительного яда...
(Эпоха смачных презентаций
Ужель моя – моя! – эпоха?!)
...Я – слон пожизненный в удаве
любимых нежных заблуждений,
для большинства же - просто шляпа.
Но Лис - узнал! Но ты – узнаешь!
И, узнавая, нарисуешь
необходимого барашка.
Так сколько ждать тебя?
Сегодня
закат быть долгим обещает.
ТРИ ЧАСА НОЧИ 10 ЯНВАРЯ,
БОЮКАНЫ – РЫШКАНОВКА*
С Юлианом и Володей КИРКИНЫМИ
Глотать нетающий снег
дремучей Сахарой ладоней,
в непостижимый час
вламываясь в тишину,
вскрывая черные вены
улиц – голосами,
острым шепотом бреда –
обещание: «Еще полчаса».
Смешной заведомой лжи
вовремя врученный посох,
пилигримов нелепых
хромающий аллюр,
и запахи города – сущие,
не убитые дневным чадом
оглушают, сбивают
тугими волнами с ног.
Хлебозавода дыханье –
будто огромный младенец,
розовый, теплый, выкушав
внушительный бутыль молока,
уснул и вспотел,
и положенными звуками
торжественное оповестил,
что жизнью доволен, – сыт.
А этот – из детства –
запах свежих опилок
(мебельная фабрика – мимо)
Почти ощутим –
когда ж это было? –
праздник спелых поленьев,
оловянными солдатиками
готовых прыгнуть в огонь...
Мучительное нечто
январского еще – не – утра,
истории спутника справа,
молчание – впереди;
сюжет для фантастического рассказа
с названием типа:
«Три сновиденья в пути».
Лающее зазаборье домовладельцев,
мерцающая инопланетно
вожделенная близкая даль...
В какое странное богомолье
эта лесная тропинка
(послесловия трассы),
Этот рождественский обморок,
эта печаль?
*Противоположные районы г. Кишинёва
ВИШНЯ
Маме
Свобода – срубленной под корень быть.
Навекполуденное небо
ветвями, вспухшими соцветьями, обняв,
Всей тяжестью отчаянья и гнева
на землю рухнуть,
тень свою подмяв,
Свобода – ни упрека, ни мольбы.
Уже не здесь, не деревом – предметом;
обрубком, плахой – мертвого мертвей,
Глушить всю ночь
пульсирующий эхом
стон четвертованных своих корней.
Свобода – не оплакивать конца.
Но, слив в одну небудущие весны
прощальным соком – вызов палачу! –
Взорваться утром белым-белым, росным.
БЕЗ ТЕБЯ
Я совсем не вижу
похожих лиц
в терпком городе, спекшемся
яблоком,
И распахнутым клювом
голодных птиц –
жажда голоса, -
не дождя – облака!
Не дождя – обещания,
не – до дна,
не испития –
Глубже, острее, тише...
Жажда голоса –
так, видно, сходят с ума –
шаг над августом,
над одиночеством –
с крыши...
КОЛЫБЕЛЬ
1.
Твои спящие руки умней тебя –
ироничного, взрослого, осторожного:
что им – сильным – трусливые окрики
обороняющейся привычно души?
Безоглядно, неистово, –
так у смерти дитя единственное
вырывают, –
ни на мгновение
прочь, в отчаянье
не отпускают меня!
2.
Вползающий рассвет мусолит рот
двуострым языком ехидных стрелок.
Скользнув ресницами по тихому лицу,
спешу к заутрене восторженных тарелок.
Который раз мне покидать ковчег,
где твари одиноки, как и люди...
Но завтрак принесу тебе в постель!
Да завтрак ли?!
- Душа – на глупом
блюде...
3.
Выпадая в мир
Из колыбели рук,
пахнущих цветом
и сигаретным дымом;
Выпадая в мир,
смыкающий туго круг
лотков – жевательных
слов, привычек и мыслей;
Выпадая в мир,
не научившись ходить,
и только по этой причине
так храбро летящей, -
Боюсь не вернуться,
боюсь не ощутить
тесноту колыбели
рук, пахнущих цветом.
ДОРОГА
По снегу, которого нет
и не будет,
По скользким ухмылкам
зияющих улиц,
По ветру – кромешной
ноябрьской стужи
Несу свою тень
На невольничий рынок.
Колонной слепцов
марширующий город,
вкусив исторический
плод забастовок,
мне дышит в затылок
крутой матерщиной,
стирая подметки
последних обновок.
По краю – войны, страсти,
голода, мора
веду в поводу
обескрылое тело
в торжественной сбруе –
любви, чести, долга,
на царство венчавшее
труса и вора.
По снегу – которого нет
и не будет,
по смерти - листвы,
комсомольских билетов,
по крику своих
незачатых младенцев –
певучую душу –
к ответу!
к ответу!
СЮЖЕТ
Сергею Сулину
Вот так – на выдохе
вот так –
до той чернеющей вершины,
когда натруженные спины
вдруг распрямятся на крестах,
и, распинаемый полет
простёртых крыл, -
гвоздём в запястье –
вопьётся в клёкот жаркой пасти
толпы дряхлеющих времён.
Толпа – вот что неистребимо!
С твоей кровавой высоты
неужто лица различимы
и одинаково любимы
ученики и палачи?
О, как к рукам всё приберут
твои гонители и судьи,
как запылают – на безлюдье
слепых веков – еретики!
Планету подлых площадей,
взахлёб лакавшую отраву
решения: «Хотим Варавву!» -
конвульсии доныне бьют.
Чем мне утешить этот мир,
утихомирить, как ребенка,
прижав к груди плач злой и тонкий,
на ухо сказку нашептать?
Как снять с тебя со всех распятий
и от привычного венца
горючий след людских предательств, -
как слезы, - сцеловать с лица?..
УГОВОР
Будем считать, что ты ушел на войну:
Легче не жить, когда ожиданьем – дышишь,
легче понять, почему больше голос не
слышишь,
легче – жалеть, легче – не ревновать.
Будем считать, что ты ушел на войну,
и на ветру неприкаянного вокзала
все-таки вслед я тебе те слова прокричала,
не разжимая слезами иссушенных губ.
Будем считать, что ты ушел на войну –
Это, ты слышишь, - единственная причина,
чтобы петля этой боли была объяснима
и терпеливо носилась с нательным крестом.
Будем считать, что ты ушел на войну.
Тает тепло невостребованной ладони,
солнце на запад горячечный лоб снова клонит...
Ты не погибнешь! А войны приходят к концу.
СОЛНЦЕ
Я день прожгла ознобом ожиданья –
не стало дня...
Его достойным отпеваньем –
закат Меня.
Взрыв безутешных, острых красок
и чернь ветвей:
Души последняя из плясок,
печаль камней.
Последняя из неминучих
земных утех –
Малиновый стозвон певучих
колоколов – мой смех.
И голос – страстный всполох крыльев –
о, час пробил!
Пусть обречен и станет пылью
восторг светил,
Пусть десять тысяч нежных братьев –
чужой удел,
Мой горизонт – (мое проклятье!) –
ты был. Успел.
Но (просочусь между корнями,
как между строк),
Прими рассвет мой в оправденье
седой Восток!
***
Божественный июль...
Срываюсь жадно в ночь
Гортанным всхлипом, ропотом
навстречу
прибою твоему,
и медно стонут плечи –
Предкрылья дерзких рук,
обнявших шторм.
И близятся зрачки,
и неизбежен миг,
когда меня накроет жарким валом
вдруг рухнувших небес,
и не существовало
меня –
и нет – До, Вне тебя
и – Без!
ОКНО
Похрапывая и сопя,
нас переваривал, как пищу,
клозетно-карточный плацкарт –
таможни загорелый прищур.
И каждый столб, и каждый куст
обнюхивал состав брюзжащий,
стаканов митинг дребезжащий
тряс оттисками потных уст...
Разбитое окно взошло
нежданным острым озареньем
на тысячной стоянке – пеньем
незримой птицы в небесах.
И, приникая, как к лицу любимому, -
к приметам воли –
рассвета вкус и запах поля
выучивала наизусть –
на все – Нельзя! на все – Не смей!
на – Никогда и – Невозможно
свобод разнузданно – осторожных
транзитных душ и площадей!