Тоже хорошо
С обрыва камешки бросать:
«Два, три, четыре, пять...»
Ногами босыми болтать
и просто так вздыхать.
Лениво щурить долгий взгляд
на золотой закат.
Следить, как злые чайки над
простором вод висят.
Молчать. Не думать ни о чём
под мерный шелест волн.
Сидеть на берегу крутом
и ждать конца времён.
***
А.М.
Тяжёлый перстень. Благородный металл.
Цветущий сад у подножия скал.
Книгу Судеб листают века.
Капля коралла в сердцевине цветка.
Мастер бережно к лепестку – лепесток.
Сквозь витражи розовеет восток.
Вина в кувшине – на полглотка.
Капля коралла в сердцевине цветка.
Прохладно сияние серебра.
Шелкам надушенным шелестеть до утра.
Звенит запястьями тонкая рука.
Капля коралла в сердцевине цветка.
Звёзды гаснут. Минареты поют.
Облака лепестков облетевших плывут.
Справа налево – чеканная строка.
Капля коралла в сердцевине цветка.
***
Ветхих сутр вертикальная вязь.
Вечный Будда глядит и не дышит.
Ароматная дымка взвилась
к черепицам изогнутой крыши.
В мелких трещинах свод потолка.
На ступенях нечёткие блики.
Отдыхают от странствий века,
и пылятся священные книги.
Слишком резки движенья мои
в полумраке прохладного храма.
Будда, не улыбаясь, глядит.
Начинается новая карма.
Серебрится, колеблется мгла.
То яснее, то глуше и глуше
Шелестят надо мною крыла –
или голуби, или души.
***
Когда-то Повелитель Неба
двоих нас вылепил из глины.
Никто из нас несчастным не был:
мы были существом единым,
смыкая страстные объятья,
срастаясь в долгом поцелуе —
теснее двух сиамских братьев,
когда один из них тоскует.
Мы были вместе постоянно —
я вспоминаю очень смутно.
Иначе, почему желанно
твоё лицо ежеминутно?
Я чувствую — единым целым
мы были в радости и в муке.
Иначе, почему под левым
ребром болит, когда в разлуке?
Но почему, когда сливались,
уже надеялись, едины,
вдруг, обессилев, распадались
на две неравных половины?
СОН-ТРАВА
Дождалась, как должника — расплата.
На горюч-бел-камень-алатырь
от восхода в сторону заката
наезжает добрый богатырь.
Как наехал, так остановился,
вороного в поле отпустил —
никуда-то он не торопился,
сон его полуденный сморил.
И с тех пор лежит и как не дышит.
День идёт за днём, за годом год.
Ветер кудри русые колышет,
песни колыбельные поёт.
Не тревожат хлопоты-печали.
И лишь видит в непробудных снах,
как мы с ним, счастливые, гуляли
в золотых родительских садах.
В том его не стала упрекать я,
что была погода хороша...
Встаньте крепче крепкого, заклятья!
Пропадай, крещёная душа!
— Не за то, что очи отвёл,
что другое счастье обрёл,
не за то, что забыл,
а за то, что ласковым был —
я перину мягкую взбила
и постель тебе постелила.
Веки вечные
с постели той не встать!
И отныне моё слово — печать!
Будешь ты ни мёртв и ни жив.
Спящий — спи и мёртвый — лежи!
И поворотилась ось земная.
Замело все прошлые следы.
Где теперь разлучница лихая?
Где теперь отцовские сады?
Но покуда он во чистом поле
в зачарованном томится сне,
не избавиться от этой боли
и не обрести покоя мне.
— В ночь глухую — с крыльца.
Не вернуть с бирюзой кольца.
Злое сердце, остынь.
Аминь.
ПОЛТЕРГЕЙСТ
Мой старый плюшевый мишутка
упал испуганно с дивана.
Сухая бабочка взлетела,
качая сломанным крылом.
Мне иногда бывает жутко.
Мне иногда бывает странно,
внезапно радио запело
и захлебнулось – над столом.
Мой взгляд, прямой и непрозрачный,
скользит по комнате, скучая.
Задел задёрнутую штору —
вздохнула недовольно ткань.
Какая-то тоска собачья...
Он пьет седьмую кружку чая,
напрашивается на ссору
и морщится — мол, перестань.
Что не к лицу такие шутки
для женщины моих размеров.
Что даже кактусы завяли
в эмалированном горшке.
Уже пошли вторые сутки.
Он, разумеется, не первый.
И мы, наверное, устали,
как два кота в одном мешке.
Что я курю ужасно много.
(Светильник сдержанно качнулся.)
Что надо выглядеть солидно
и мои не юные года.
Давно не прибрана берлога.
(Он через силу улыбнулся.)
Потом нам будет очень стыдно.
Диван заплакал:
— Никогда.
А люстра все-таки упала.
Он вытер лысину степенно,
потом шепнул в прихожей:
— Ведьма!
И дверь захлопнулась сама.
Я плакала и хохотала.
Я больше плакала, наверно.
Соседи испугались:
— Ведьма.
сошла, несчастная, с ума.
* * *
Я испугалась. Думала — не он
ко мне с тяжёлым вздохом прикоснулся.
И этот взгляд, и этот полустон —
такой чужой. Не он ко мне вернулся.
Всплыло другое, странное лицо
со дна лица, знакомого так близко.
Так провожают — утром — на крыльцо.
Так падают покровы — с обелиска.
Так пропасти расходятся края,
отливы обнажают побережье...
Заметил то, что испугалась я,
и улыбнулся, преданный и прежний.
Переломил недоуменно бровь:
— О чем забеспокоилась, родная?
Так вспоминают — изнутри — любовь
и на другую смотрят, вспоминая.
Так прошлое со своего лица
перед другой стирают и стареют.
Так лгут больным — до самого конца —
и женщине, которую жалеют.
* * *
А.И.
Ты - подкидыш во времени этом
без надежды вернуться туда,
где нездешним и родственным светом
неизвестная светит звезда.
Ты не знаешь, зачем, ощущая
меж ключицами впадинкой страх,
вся твоя ино-странность густая
истекает в протяжных стихах.
По какому простору тоскуешь,
о какой заповедной глуши —
как отчаянно в дудочку дуешь,
вызывая миров миражи
невозможных? И, в гневе не чая,
что простится когда-то-нибудь
мира этого явленность злая
и твоя в этом времени суть,
всей гортанью навзрыд надрываясь,
на другом от Вселенной краю,
отзываюсь и вновь отзываюсь
на дурацкую дудку твою.