***
она хватала воздух жадно ртом
как брошенная на берег рыбешка
она хваталась за рукав пальто
его – постой еще немножко
он пальцы отцеплял от рукава
по одному их мягко разжимая
он уходить пытался с Покрова
и вот сейчас... все не было трамвая
когда по рельсам он прогрохотал
и по кварталу звук пронесся эхом
от рукава он пальцы оторвал
и засмеялся кто-то страшным смехом
она кричала вслед – не уходи...
я никогда... ты слышишь... В оболочке
ее нутра в ее пустой груди
метался крик их не рождённой дочки.
***
Усталая падает тень
на жизни седые страницы,
и снова уходит день,
и снова не возвратится,
и не наступит черед,
того, что случится не может,
и жизнь словно день пройдет,
и не повторится тоже...
О, эта несвязная жизнь,
о, эта знакомая жажда...
Однажды мы лишь родились...
и знаешь, умрем
лишь однажды.
Притча
Я к разлуке шла, того не зная, под собой не чувствуя беды, на земле бездумно оставляя легкие горячие следы. Рядом Бог со мной ступал неслышно, отпечатки ног Его босых я в пути встречала. Так уж вышло, что почти привыкла видеть их. Я несла свой крест, но не упала, хоть и гнула горькая беда. Но следов цепочка вдруг пропала – та, что рядом шла с моей всегда.
- Что же ты покинул меня, Боже? – закричала я слепой луне. - Рядом был всегда со мной... За что же тяжкий крест оставил только мне?!
Море льнуло, ноги мне целуя, ветер смолк, не слышно стало птах...
- Я через беду твою большую нес тебя на собственных руках.
Предчувствие
Декабрь... Закрыла душу на замок
И ключ небрежно кинула на свалку.
Зима неспешно топает вразвалку,
Как ученик, не знающий урок.
Опять надежд утраченных печаль,
Седая хмарь и за окошком слякоть.
Январь никак не перестанет плакать
И застилать несбывшуюся даль.
За горизонта тонкую струну
Хочу попасть я – только дайте смелость.
Февраль... Мне в клетке никогда не пелось,
А в декабре не верилось в весну.
***
Не дождавшись скупого рассвета,
Я гонца отряжу за тобой.
Где-то старая кружит кассета,
Про морской вспоминая прибой.
Не услышит никто. Обреченно
Ты сырое накинешь пальто.
По дороге, давно проторенной,
Прочь уйдешь. Не увидит никто.
***
Душа моя летала в небесах.
Ей было хорошо. Она хотела
С твоей душою встретиться. Но тело
Ее к тебе пускало только в снах.
Душа моя томилась и ждала.
Ждала. Ведь так обещано ей было.
Она и за порог не выходила –
Вдруг ты заходишь, а она ушла.
Душа смирилась. Кроткая мольба
На век застыла в небе лунным кругом.
Идти всегда за боли черным плугом
Ей выпала нелегкая судьба.
Городская осень
Сгорбился Каменный мостик устало.
Старый фонарь уплывает во тьму.
День отлетел, только легче не стало,
А отчего – не понять никому.
С неба – холодные слезы Вселенной.
В городе нашем осенняя хмарь.
Как в черно-белом кино довоенном –
Каменный мостик. Аптека. Фонарь.
Сон
Я не могу уснуть от жажды,
На белом высыхает взгляд –
То одноразовых бумажных
Стаканов выстроился ряд.
Они наполнены водою.
И только приоткрылся рот...
Но это сон. Ты не со мною,
А я с тобой – наоборот.
Мне б дотянуться до стакана,
Воды живительной глоток...
Еще свежа на сердце рана,
И не просох на ней платок.
Не надо слов. Я так устала.
Ты отпусти меня уже.
А что стаканчик не достала –
Так то спасение душе.
***
Як дитиною, бувало,
Упаду собі на лихо,
То хоч в серце біль доходив,
Я собі вставала тихо.
Леся Украинка
Я еще девчонкой, было,
Упаду, гоняя лихо.
И хоть боль по сердцу била,
Я себе вставала тихо.
«Больно?», – мама обнимала.
Только я не признавалась.
Гордость плакать не давала,
Чтоб не плакать, я смеялась.
А теперь меня тревожит
Суетой житейской спешка.
И вот-вот сорваться может
Злая, острая насмешка.
Только в жуткой маске смеха
Не хочу я оставаться.
И, забыв былую гордость,
Плачу я, чтоб не смеяться.
(Перевод с украинского)
***
Ты, уходя, нальешь мне чашку чая,
За сигаретный спрятавшись туман,
И скажешь: «Смысла нет, малыш, я знаю,
Спасать наш затянувшийся роман».
Я чай холодный молча отодвину,
Накину шаль и отворю окно.
Я не люблю, когда кинжалом – в спину,
Или словами – в сердце. Все равно.
Плач матери
Мать у иконы молилась.
Пол уходил из-под ног.
Ночью ей снова приснилось –
Дверь открывает сынок.
К ней, улыбаясь, шагнул он...
Только кружит воронье,
И у могилы под Тулой
Бедное сердце ее.
Матери плач неизбывный,
Лютая в сердце зима.
Похоронившая сына,
Ты умерла и сама.
Мать у иконы рыдала.
Вечен терновый венец.
Год сорок первый Начало.
Год сорок пятый. Конец.
Войны неслись над землею,
Горек источник беды.
Дети в могилах – герои,
Матери ваши седы.
***
Тридцать листьев оставила осень.
Двадцать лет между явью и сном.
Ветер в форточку фразы уносит...
Десять градусов вновь за окном.
Тридцать капель лекарства в стакане.
Двадцать писем в комоде грустят.
Боль сердечная в прошлое канет.
Десять ангелов c неба слетят.
Тридцать дней – и пылает бумага.
Двадцать слов. Бесконечный перрон.
В ожидании белого флага
Десять жалких минут... И вагон.
Страстная пятница
Никогда тебя, Пилат, не встретить,
Не понять и, не поняв, простить...
Где-то там, на этом белом свете
Веры нет, и не о чем просить.
Разъедает свист бича пространство,
И немеет плачущий конвой.
Не унять чужого окаянства
Грохотом телег по мостовой,
Этим страшным предзакатным небом,
Тенью погребальных покрывал...
Он самим собой доволен не был
И не к поклоненью призывал...
Но святое место не бывает
Пусто. Так уж суждено.
Он над верой преданной рыдает
На кресте уже давным-давно.
Не стремись, душа, в небес оковы,
Зацепись за рваные края...
Лишь копье солдата будет снова
Горько плакать, рану бередя.
***
Видишь, разорвалось полотно моей жизни, что скрепила я наспех когда-то,
и заплатки поставила косо и криво, спеша и надеясь – сойдет и так,
да забыла ее на крючке, и висит моя жизнь, и грязна, и потерта, и смята,
даже швы разошлись, и прорехи на жизни моей засверкали. Но это пустяк.
Ты мне скажешь – нелепо жить с унылой неровной дырой, заштукованной криво.
Только это слова. Все равно никому не увидеть иззябшей души и ее пальтецо...
Но как же, милый, тебе объяснить... жизнь моя не изнашивается некрасиво...
и еще в ней лежит за подкладкой твое потерявшееся когда-то кольцо.
Не найду я в судьбе своей нитки для латанья так тебя раздражавшей прорехи,
чтоб не стерлись они, как и те, что держали годами такую непрочную ткань...
Вот и жду еще, может кто-то придет и, ругаясь на дырявую жизнь неумехи,
новой ниткой суровой заштопает брешь... А пока худо-бедно закутаюсь в рвань.
***
Я схожу с автобуса и вижу:
бабушка стоит за поворотом
и глядит она из-под ладони,
как бегу я к ней. А я не знаю,
плакать мне сейчас или смеяться...
Я обнять ее хочу... но только
хрупкая фигурка словно тает...
Я кричу – вернись, ведь ты живая,
я тебя сейчас так ясно вижу!
И тебя, и твою хатку билу,
и рожевы мальвы по-над тыном,
и в веселых маках занавески,
и гойдалки старые на ветке...
И беленой печки теплый бок,
и нарядную твою цветную хустку,
и божницу всю в квитах бумажных...
Но она уже не отвечает...
Только остов от хатынки старой -
это все, что от судьбы осталось.
Я бросаю в топку горстку праха,
в топку моей памяти. И вижу:
я схожу с автобуса...
Осень
Эта ночь уже уходила
в обнимку с дождем,
насвистывая незатейливый
мотивчик...
Рассвет бежал за ними следом,
раскрыв зонтик
над головой,
и время от времени стряхивал
бусины влаги
с плаща.
Ветер еще спал на крыше моего дома,
что-то бормоча во сне:
ему снилось,
как он ссыпает в свои сундуки
золотые монеты
осенней
листвы.