* * *
Не привыкай к этой нежности робкой.
Молча за плечи обнимешь неловко
потяжелевшей рукой.
Приступ внезапного счастья и грусти
незащищенное сердце отпустит.
Вечер прохладой и мглой
зыбко клубится. От слабости тайной,
боли излюбленной, ласки печальной
смертное тело знобит.
Взгляд в зеркалах растворяется влажный.
Слышишь? Крылами сквозными бумажный
ангел над нами шуршит.
Не привыкай. И почти неизбежно
с радостью сдержанной, хрупкой надеждой
тянутся губы к губам.
И наплывает из памяти ложной
всё, что когда-нибудь станет возможно,
может быть, где-нибудь там.
* * *
У окошка девушка пряжу прядет.
Серебряная прялка, золотая кудель.
Чёрный всадник мчится на восход.
Чистое поле — холодная постель.
На верхушке ели крутит головой
ночная птица — как плошки глаза.
Прядает ушами зверь вороной.
Нить оборвалась — надо связать.
Нить оборвалась — споткнулся конь.
— Что спотыкаешься, волчья сыть?
Мигнул огонек где-то далеко.
Девушка связала тонкую нить,
усталый взгляд за окно подняла
и снова склонила над работой лицо.
— Избушка, избушка, встань, как была,
как мать поставила, ко мне крыльцом.
Тень крылатая канула во тьму.
Из-за туч месяц и снова пропал.
Через левое плечо:
— Тьфу,
тьфу, тьфу!
Далее поскакал
чёрный всадник на красный восход,
не оглядываясь назад.
У окошка девушка пряжу прядет...
Белый всадник едет на закат.
ВЕЧНЫЙ УЗНИК
В пространстве тесном, в трюме черепном,
за дугами задумчивых надбровий
ворочается подсознанья ком,
разбуженный пульсациями крови,
обильно, до густой голубизны
насыщенный кипящим кислородом.
Здесь пузырятся вдохновений сны,
рождаются и гаснут год за годом
в немом великолепии своем.
Здесь обитает нечто без названья.
Мы иногда припоминаем днем
его размеренные колыханья
в глубинах нашей сущности ночной,
где беспокойство смутное томится.
Здесь добрый гений наш и гений злой
скрывают одинаковые лица.
Воспоминаний позабытых звук
мерцает безмятежно. И голодной,
подспудной жажды яростный испуг
все плещется в плотину кости лобной.
И кто чужой сквозь кожу на виске
морзянкой боли головной мигает
на бессловесном первоязыке,
который только Господь понимает?
* * *
Опять в своей хламиде пестрой,
сбежав из дома налегке,
он что-то чертит щепкой острой,
зажатой в потном кулаке.
Его – соседи и родные
привычно кличут дурачком.
И дразнят мальчики чужие,
когда приходят в этот дом.
Не излечим и не вменяем,
он злых сторонится детей.
Он в мире этом – только краем
счастливой сущности своей.
Обидчив, мнителен и робок
иной действительности сын,
и до седых волос – ребенок,
и с детства самого – один.
Сморгнут белесые ресницы.
Улыбка разворотит рот.
И мыслей медленные птицы
бесстрашно канут в небосвод.
Зачем он – здесь? Он сам не знает.
Душой, затерянной во мгле,
о чем с улыбкой вспоминает?
Что чертит щепкой на земле?
Посмотрит с ласковым упреком,
и ты не спросишь ничего,
чтоб не нарушить ненароком
сосредоточенность его.
* * *
Ведать цену счастья и несчастья –
привыкать к простому бытию.
Спрячусь от вчерашнего ненастья
в нежность молчаливую твою.
Что слова? Рука в руке – и славно.
Дышит вечность с четырёх сторон.
Тонет в невесомости туманной
дом наш на окраине времён.
Прокатились годы и невзгоды
через наш бесхитростный уют.
И отбушевали непогоды.
И не здесь нас терпеливо ждут...
Гаснут сожаленья и желанья.
Жжёт виски прохладой седина.
За какие в прошлом испытанья –
кто бы знал – в награду нам дана
двух существований соразмерность,
чтоб сияла на исходе дня
мне – твоя безропотная верность
и тебе – доверчивость моя.
* * *
Все слова, как сахар в кипятке,
растворились. Всуе не помянешь.
С головой кудрявой налегке
никого-то больше не обманешь.
Смыслы расползаются по швам.
Буквы высыпаются из смыслов.
К запредельным амплитудинам
мировой системы коромысло
раскачало. Господи, прости!
Что за вавилонская проруха?!
Исполнять такие ассорти
маловразумительно для слуха.
Впрочем, шанс имеется – потом,
исключительно при встрече личной,
как всё устаканилось путём,
сообщить тактильно и двоично.
* * *
По степи на лошаденке тощей
тащится горбатая карга.
Ворон на горбе крылом полощет.
Следом пёс – подбитая нога.
Тусклый взгляд от старости слезится.
Как пергамент, темное лицо.
И на солнце весело искрится
в правом ухе желтое кольцо.
Заполдень горбатую старуху
нагоняет молодой дурак.
Наклонился к золотому уху:
– Дай дорогу, так тебя растак.
И пропал на сторону заката.
Лошадёнка мнёт степной ковыль.
За хозяйкой старой и горбатой
пёс хромает и глотает пыль.
Круг земли от солнца отвернулся.
Тени ощетинили горбы.
Пёс завыл, а ворон встрепенулся.
Что там за знамение судьбы?
Пёс завыл, а ворон опустился
на высокий одинокий холм.
– Вот где ты, дурак, остановился!
Будешь мне пригожим женихом.
* * *
Вспыхнуло неба слепое стекло.
Мгла золотистая в степи пролилась.
Может быть, время мое подошло –
так оболочка души истончилась,
что ощущаю болезненно я
кожей – прохлады внезапной дыханье,
слухом – приглушенный плеск ковыля,
взглядом – неясной зари нарастанье,
в почве – движение соков земных,
над головой – облаков растворимость.
Будто знобит от примет дорогих
всю мою в мир этот невозвратимость.
Сонный, лениво парит окоем.
В гулкий туман пропадают тропинки.
Боязно сердце проткнуть острием
сломленной неосторожно травинки.
* * *
От зимнего благополучья
душа, как природа, мертва.
Куда-то пропали созвучья,
эпитеты, строки, слова.
Но где-то, за тяжестью неба,
таинственный зреет разлад.
Кусты из-под старого снега,
как бедные рифмы, глядят.
* * *
На стёкла наклеены звёзды снежинок бумажных.
Мигают рекламы, гламурно сияют витрины.
Толпа, толчея, суета, беготня, распродажи...
Слегка сумасшедший штурмует народ магазины.
Конец, понимаете, света пока отменили.
Похоже, что где-то, где сходятся выси и дали,
не то, чтобы нас поголовно вчистую простили,
но шанс, безусловно, какой-то исправиться дали.
А нам ни в урок и ни впрок. Мы ни сном и ни духом –
и раньше не раз предсказания разные лгали,
а вечный эфир всё каким-нибудь полнится слухом.
Но повод расслабиться единогласно признали...
Кумач Кока-колы полощется над площадями,
как будто искусственный, снег серебрится-искрится,
а за гаражами гудит санта-клаус с бомжами.
Родное реалити-шоу всё длится и длится.
Но что, если кто-нибудь, честно спасти нас пытаясь
и сам на себя негодуя за это, наверно,
одной только волей – до крови в очах напрягаясь,
удерживает маховик неизбежности верной?..