Что вы думаете о Филиппе Красивом? О золотом Филиппе? Нет, не надо мне рассказывать об отношении к французской монархии и лично к Филиппу IV, так непорядочно поступившем в отношении небезызвестных тамплиеров.
Я о себе.
О Филиппе Красивом, победителе скаковых соревнований Сент-Леджер на дистанцию 1,75 мили. Единственном, кстати, россиянине на этом знаменитом старте. Чисто из скромности не буду уточнять, насколько это почетно. Если вы не видели моих портретов в спортивных, гламурных и прочих изданиях (что, впрочем, было бы странно), то могу живописать.
Сложен я крепко и пропорционально. Ни капли лишнего жира. Рост чуть выше среднего - 65 дюймов в холке. Голова лёгкая, сухая. Большие красивые глаза (наездница Анька говорит, как вишни. По-моему, сильно преуменьшает!) и подвижные уши. Шея изумительная - гибкая и длинная, грудь глубокая, плоские плечи с хорошо выделяющейся холкой, короткий сильный корпус, наклонный круп с низко посаженным пышным и длинным хвостом, изящные ноги с прекрасно очерченными сухожилиями, крепкие копыта. Масть - рыжая. Не удивительно для представителя чистокровной английской скаковой породы, ведущего род от самого Гранита II! А еще я горжусь своими бабками. Когда возле моего денника - там, на скаковых испытаниях в Англии - собрались все эти тренеры, наездники, судьи и прочие специалисты, я слышал, как они восклицали: "а посмотрите-ка на его бабки! Хорош, хорош!". Да, иногда и специалисты что-нибудь да понимают.
Не все, правда.
Моя наездница, Анька...
Да, я же о ней еще не рассказывал?
Когда она пришла в первый раз, я подумал, что сплю. Причем вижу кошмар. Я, гордость породы, - и эта пигалица! Ростиком не вышла - маковка ниже седла, сама тощенькая, носатая, веснушчатая, медные кудряшки дыбом, глаза как две плошки, да еще и нахальные. Как можно такому чучелу доверить хоть что-то важное, совершенно непонятно. Удивительно, что догадалась хоть морковки принести! Если бы не это, я бы и подойти не позволил, не только не дал бы себя заседлать.
Потом она в первый раз подпругу затягивала - это песня. Просунула ремешок в пряжку и давай тянуть. Пыхтит, трудится. Употела даже. Я чуть-чуть живот надул, стою, посматриваю, скосив глаз. Смешная: красная, нахмуренная, губы закусила - и ничегошеньки сделать не может. Мне не напряжно, а все ее труды насмарку! Силенки как у воробья. Предвкушал уже, как она в седло-то сядет, а я пузо подтяну и посмотрю, какого цвета у нее подошвы. Жаль, не сложилось. Пигалица-пигалицей, а не окончательно тупая: ущипнула возле паха, да так щекотно! Я дернулся, а она подпругу - ррраз! - и застегнула.
Зараза.
Дальше больше. На круг выехали шагом. Я иду, по сторонам любуюсь, жду, когда эта кукла расслабится. У меня ведь кунштюков в запасе достаточно. Могу неожиданно сорваться в галоп, а затем резко остановиться и опустить голову - угадайте, что сделает с этой девчонкой инерция? Или - это тоже действенно, проверял - можно бить задом. Даже здоровые мужчины только в воздухе взбрыкивают. А то еще... впрочем, что это я вам все рассказываю? Может, встретимся еще, обойдетесь непросвещенные.
Да. Значит, я жду, когда она шенкеля ослабит. Круг жду, два. На третий заходим. Толку чуть. Сама мягко так сидит, ровно кошка, каждое мое движение отрабатывает, а ноги - что стальные пружины. Хотел посмотреть на лицо - так, прикинуть степень внимательности. Оглянуться попытался. И что вы думаете? Только что никакой уздечки вроде как и не было, а тут бац! Повод словно из стального прута, уздечка что твой намордник, а во рту трензель нарисовался так, словно мне кляп туда заткнули. Хорошо хоть удила гладкие, без шипов! Я и без того от неожиданности чуть не споткнулся: не привык к таким вывертам. Но ничего. Стоило только перестать головой вертеть, как опять отпустило. Так что оно быстренько по-моему вышло. Иду себе спокойно, все равно как гуляю, и никто меня не дергает.
Потом чувствую, девчонка посыл дает. Нет, я бы эту фитюльку слушаться не стал, да тут кровь взыграла. Все-таки я прирожденный скакун, мне бежать в радость! Ну и рванул со всей дури! Думал, испугается - еще бы, галоп это вам не тряская рысца, трибуны так и замелькали!
А ей хоть бы что, только еще крепче влилась в седло. Мне даже показалось, что мы соединились в единое целое - где я, где она, поди разбери!..
Так оно и пошло. С утра приходит, мне морковка. Потом на круг. Когда я молодец - погладит, по холке похлопает, угостит то пучком петрушечки (вкуснятина!), то кусочком сахара, то соленым сухариком. А уж слов ласковых в ухо нашепчет, - мог бы пересказать, конечно, да записывать долго. Анька каждый раз что-то новенькое выдумывала.
Привык я к этой шпингалете. Шаги узнавать стал. Бывало, только на порог, а я уже знаю, кто там, уже голос подаю. И она в ответ: "Привет, солнышко! Привет, красавчик!".
Знаете, как приятно?
Потом пошел разговор, что надо в Англию ехать. Потому как резвость показываю прекрасную и кровь у меня самая что ни на есть перспективная. Так что могу не просто выйти в чемпионы, но даже начать новую линию. Которая прославит не только мой родной конный завод на Алтае, но может, и вообще всю Россию. В мировом масштабе. А то, мол, за время перестройки чуть ли не все ценное поголовье растеряли. Не знаю, что эта абракадабра значит, но те седые солидные дядьки, что зачастили в гости, все время об этом толковали. Кстати, это как раз их Анна называла "специалисты".
И вот тут начались неприятности.
Пришли раз в конюшню наш директор, Павел Матвеевич, и главный зоотехник, Константиныч. Этих я давно знал, с нежного жеребячьего возраста. А с ними очередные специалисты. Причем особенные, на примелькавшихся раньше непохожие. От тех худо-бедно всегда лошадями пахло. А от этих ничуть. Один, с розовой лысиной и с портфельчиком, даже табаком вонял - дело для лошадника вообще немыслимое. И побаивались они меня. Смотреть-смотрели, но ни один даже не попытался поближе к деннику подойти, не то, чтобы меня погладить или угостить чем. Чужаки, одно слово! Поглазели, поахали - это как водится - и вдруг тот розовый говорит:
- Вы же, Павел Матвеевич, не доверите подготовку лошади к столь важному мероприятию какой-то стражерке?
- Анна Станиславовна не стажерка, она хороший тренер и очень талантливый жокей.
- Ну что вы, какой там тренер! Она же девчонка совсем, сорвет еще все дело.
- Не сорвет. Она с семи лет на заводе, все ступени прошла. Двадцать пять лет, высшее профильное, вся семья коневоды.
- Вы мне тут, уважаемый директор, семейственность не разводите. Мало ли, кто там у нее в родословной. Опыта у вашей протеже ноль, в каких соревнованиях участвовала? В областных? А тут, понимать надо, за границу придется ехать. Представлять, между прочим, страну! Да от результата цены на наших коней зависят, в конце концов. Вам что, это неважно? Нет, я не знаю, может, вам ваше место тоже не дорого, если спорите с мнением владельцев завода. Да-да-да!
Тут в конюшню влетела Анька. Так быстро, я даже фыркнуть не успел. Глаза у ней злые, лицо бледное, кулачки сжаты. И сходу - к Павлу Матвеичу и Константинычу.
- Это правда, что меня от работы отстраняют?
- Что ты, - отвечает зоотехник. - Побойся бога! Кто ж тебя отстранит, успокойся.
Аньку словно бы чуток отпустило. Кулаки разжала. Оглянулась, заметила, что народу полно. Вспыхнула - у нее это быстро. Пробормотала какие-то извинения, и двинулась к выходу. Но шагов через пять оглянулась и напряженно спросила:
- А Филю не отберете?
Константиныч замялся, вопросительно глядя на директора. А тот руками развел, мол, извини, и промолчал.
И тогда Анька заплакала.
- Вот видите! - недовольно сказал розовый.
Константиныч быстро оказался рядом с ней, приобнял за плечи и, что-то нашептывая, вывел из конюшни. За ними потянулись остальные. Меня тоже вдруг очень потянуло на воздух - так захотелось подойти, ткнуться в плечо, чтобы она смеялась и трепала по холке, а я бы вздыхал, что прямо никаких сил! Я стал колотить передними копытами по переборке, ржать, даже разок как следует лягнул ясли. Но добился только того, что в конюшню заглянул один из наших заводских мальчишек и кинул мне прямо под ноги пучок моркови. Причем издали - поопасался подойти, видать. Ну, и то дело.
Морковь, хоть и не сразу, я съел.
На следующий день поутру вместо Аньки в конюшне появился незнакомый мужчина. Средних лет, с тонкими усиками и в клетчатой кепке. От его одежды и рук пахло конями, и вел он себя как надо - спокойно и уверенно. Мне только не понравилось, что в руке он держал здоровенный хлыст. Не такой, как у моей Аньки - маленький и аккуратный, чтобы иногда показать, намекая, что я делаю несколько не то. А длинный, с толстым плетеным охвостьем. От него несло кожей и почему-то немного кровью. Ненавижу это запах! Я отошел в угол денника. Мужчина требовательно позвал:
- Филипп!
На его ладони лежали два кусочка сахару.
Если бы не хлыст, я бы подошел. А так только дернул головой.
- Филипп! Иди сюда, мальчик. Иди, красавец! - повторил он. Нехорошо повторил. Слова были знакомые, Анькины. Но в голосе сквозило что-то унизительное и неприязненное.
Я попытался отойти подальше, только отступать было некуда.
- Ах ты, поганец! - Рука мужчины сжала рукоять хлыста.
Это было уж слишком! Я бросился вперед, но ничего не добился: незнакомец мгновенно выскочил в проход и захлопнул дверку. И еще прежде, чем я врезался в нее, хлыст успел свистнуть дважды...
Через месяц жизни без Анны я не узнавал сам себя. В деннике мне казалось душно. По ночам не спалось. Корм был невкусным, и не было ни малейшего желания выходить на тренировки. А главное, мне разонравилось скакать. Нет - я, конечно, скакал, и в пробных стартах даже как правило приходил первым. Но радости от этого не испытывал никакой. Этот мерзавец в седле то и дело хлестал меня по плечам, шее и крупу. Не знаю, считал ли он, что я от этого побегу быстрее?
Я только и думал, как бы половчее и понеожиданнее хватануть его зубами, но он всегда был начеку.
Рассеченная шкура постоянно саднила.
Я его ненавидел!
Иногда на трибуне во время тренировки я видел Константиныча. Он, нахмурившись, смотрел на секундомер и качал головой. Однажды рядом с ним оказался Павел Матвеич. Константиныч совал ему секундомер чуть ли не в лицо и что-то горячо говорил, размахивая руками. Слов мне было не слышно, да я и не прислушивался, механически переставляя ноги. Отвлекаться не стоило, в ноздри и так шибало запахом кожи и крови.
Моей крови.
Когда после тренировки я плелся в конюшню - вел меня мальчик, новый наездник никогда не занимался тем, что мог нагрузить на конюхов, все теперь было иначе, чем прежде! - я увидел еще и розового. Он стоял рядом с Константинычем и Павлом Матвеичем. И что-то, сопровождая речь плавными жестами, толковал мерзавцу. Похоже, очень неприятное: тот опустил голову, а кепку мял в руках. Я внутренне порадовался.
А на следующий день утром прозвучали знакомые шаги! Ее шаги! Анькины! Пигалицы моей!
Я запрыгал как жеребенок и заржал во весь голос!
Через месяц, когда позади были и Англия, и соревнования, и репортеры, и даже почти вся долгая обратная дорога, Анька подошла, обняла и прижалась щекой к моему плечу. Наш фургон, чуть-чуть покачиваясь, бежал по Чуйскому тракту, с каждой минутой сокращая расстояние до дома. В щели уже пробивались знакомые запахи горного ветра, разнотравья, кедровой хвои и голубики.
Анна стояла, закрыв глаза и то и дело всхлипывала. Мне было горячо и мокро, но я терпел. Потому что она перебирала мне гриву тоненькими пальчиками и все повторяла:
- Мальчик ты мой... золотой ты мой... ненаглядный. Самый красивый, самый умный, самый быстрый! Самый-самый крутой, самый лучший, золотой мой мальчик, лучший в мире!
Я чувствовал: она не врет. Я, Филипп Красивый, ее Филя - для нее самый-самый. Лучше всех коней на всем огромном белом свете!
И оттого, что она так думала, внутри у меня разливались тепло и спокойствие.