Посвящаю Артемию Чолокяну
Теперь под самое пробуждение сны стали путаться в твоем гобое....Он приходит без тебя.... Теперь мне часто кажется, что у меня наконец появилась мечта: когда обрушится последняя ночь и все один за одним выйдут из комнаты, непременно слипшись гуськом, как в андерсеновской сказке, чтоб уж наверняка никто не замешкался, пусть в холодном стерильном белом пространстве останется лишь твой Марчелло... Пусть дрожащее знойное марево его второй части, в нем вдруг задвигаются все любимые лица, меня с каждым тактом нестрашно и небольно стирает. Когда-то нас учили пропевать кантилену, чтобы почувствовать фразировку. Я сегодня так и проснулась от звуков собственного голоса, отделенного от твоего гобоя словно мягкой слюдянистой мембраной...Я даже чувствовала ее: сон был мягким и обволакивал спелой мякотью...Он приглушал твой звук, что он становился уже вторым в моем сне...Быть может, находясь в утробе матери, мы похоже пробуем почти на вкус ее голос...
Я чаще просыпаюсь за минуту до будильника...
от удара под дых....
Сердце в груди колотится, как будто я бежала все эти семь или восемь часов до утра, которое должно меня спасти. Иногда ночь будит меня колотушкой, как сторож в богатом доме в старые времена. Но когда придет последняя, я все же выберу железное дверное кольцо. Никакого электрического звонка или колокольчика, никакой альковной сонетки. Пусть постучит ровно три раза, предельно четко, по слогам. Я на все согласна, лишь бы меня не пугали этим бетховенскими доминорными судьбоносными четырьмя тактами. Я видела такое кольцо не раз: на старых армянских или чешских домах или на церквях, храмах. В пражском соборе святого Витта оно зовется «клепадлом»...За него держался любимый князь чехов Вацлав, когда его убивали, как Цезаря, кроваво, жестоко... Но по преданию только одна рана осталась на теле погибшего, от последнего удара брата Болеслава...
Что может быть трагичнее и наивнее держаться за, казалось бы, единственное звено! ...которое, кажется, только потяни! Это клепадло скорее оторвется вместе с куском дубовой древесины, пока выйдет оттуда уставший сонный хозяин, чтобы впустить страждущего путника с пересохшими губами, у которого богатый внутренний мир и всё такое. Гиберти был велик, конечно, работая двадцать шесть лет над третьими воротами Баптистерия. «Райские ворота»... Кто из нас осмелится дернуться на ту сторону, созерцая все сто библейских персонажей разом, на секунду замешкавшись перед изображением Адама и Евы, изгнанных из рая? Что за экстрим входить в Райские ворота, чтобы быть уличенным прямо на фейс-контроле?!
...Я больше не хочу повторить свой детский кошмар: я уверена, что мне было года три, не больше. Я летела по небу и мне по пяткам больно бил какой-то палкой плюшевый мишка. Откуда он знал все эти фашистские приемы? Я не задавалась тогда вопросом «за что», но боль ту, глупость несусветная, я помню всю свою жизнь.
Но другие дурные сны отлетают быстро, они слишком часты, чтобы их запоминать. Но очень долго мусолю свою беспричинную радость в тех снах, тогда они залиты ослепительным, но не обжигающим солнцем. Без конца вспоминаю и говорю себе: вот видишь, ничто человеческое тебе не чуждо.
Потом добавляю: что же живешь ты дурой неблагодарной?! Поблагодари себя за лишние килограммы и неврастению, которые никогда не покроются фотошопом и бронзой!... за то, что люди любят и терпят тебя – и часто необоснованно. За то, что дети прощают тебе крики и шлепки, через пять минут ластясь к тебе...За то, что Папа не выдал тебе Задание, как Достоевскому и Чехову. Смогла бы ты на каторге или уйти с улыбкой «Ich sterbe»? Чего тебе надобно?
....Я плыла по морю на каком-то большущем корабле: вокруг были самые разные люди моей жизни, и все они были знакомы друг с другом, дружно пили и болтали. Я сидела на скамье, на открытой палубе, и волна заливала мои ноги.
И вот еще, не так давно, когда мы уже поссорились с Мирбеком, он приснился мне. Как будто мы убегали по нашему январскому Стамбулу от собак, легко перемахивали через заборы, как пятиборцы, причем, Мирбек бил по ним моей сумкой. Я так хохотала, что проснулась. Стамбул был отвоеван моим собственным смехом.
Но твой гобой мне дает ту радость, которой я еще не заслуживаю. Именно поэтому мне кажется, что он пока преждевременн. Так меня уже дразнили когда-то: в Ганновере, в великолепном бюргерском районе Кирхероде. Боже мой, что это за дома, я все время заглядывала в их окна, обсаженные геранью от мух, и примеряла эту жизнь на себя. Я простила даже окно, где прямо на меня мертво, слепо смотрело чучело енота. Я была так счастлива здесь целых две недели, что готова была поселиться в домике для реабилитации наркоманов: это почти пряничный домик, где плющ вьется по стенам и цветы перед входом. Я была готова жить здесь в маленьком флигеле, ухаживать за немощным дедушкой, варить ему луковый зуппи, петь русские песни и баюкать перед последним сном. Но дедушки умирают тут крайне редко. Один такой играет на саксофоне. Каждое мое утро в Кирхероде в мое кофейное с мюслями утро вплывал матовый, переливающийся звук...
Пока я та змея, которой нужна хорошая палка.... Ну, вот опять я....
...от удара под дых....
06.07.2013 Лобня