***
Всё было, как всегда. Мягкий приглушённый свет, музыка, что струилась из-под ловких пианистических пальцев, а ещё – жующие, пьющие, болтающие друг с другом, смеющиеся люди. Хотя не совсем люди – клиенты. В чём разница? С клиентами будто играешь в неизменную игру, что-то вроде поддавков, даже ещё проще, потому что важно, на самом деле, только одно: клиент всегда прав. Освоишь – чаевые обеспечены, нет – ищи другую работу.
Пожалуйста...плиз, сэр...месье, мадам, силь ву пле...
Он подтянут, приветлив, подчёркнуто вежлив. Чувствует, когда улыбнуться, когда понимающе покивать головой, а когда и пошутить. Но шутки должны быть в меру, грань переходить нельзя, да он и не переходит, знает своё место.
Всё было, как всегда. Хотя не совсем. И даже совсем не.
Наверное, это усталость. Так ведь бывает: живёшь себе, живёшь, мечешься внутри чётко очерченного круга, а потом вдруг бац – выдохся. Как раз сегодня это с ним и случилось. Сорвать бы с себя удавку-«бабочку» и устроиться вон за тем столиком. Или за тем, впрочем, какая разница.
Он заказал бы бокал хорошего вина, благо, работая здесь, в ресторане, в винах разбираться научился. Даже закурил. Вообще-то он не курит. Пробовал как-то давно, ещё в школе, – не понравилось. А тут вдруг захотелось.
Официанты курят тайком, в полутёмной подсобке. Несколько торопливых, словно украденных у времени затяжек, и всё. Совсем по-другому курят клиенты – неспешно, без суеты. И он бы так хотел: без суеты. Ещё рядом обязательно должна быть женщина. Красивая, конечно, иначе какой смысл. Пожалуй, та, что пришла с французом, ему бы подошла.
На женщину он обратил внимание не сразу, был занят разговором с французом. Тот делал заказ. С чего вдруг француз решил поупражняться в русском, может, хотел угодить своей русской спутнице или просто использовал любой шанс вспомнить язык, кто ж этих иностранцев разберёт? Только русский никак не давался. Казалось, слова сами не хотели рождаться в чуждом для них рту, а если и появлялись на свет, то увечными, недоношенными детьми.
Он улыбался, но от улыбки, намертво прилипшей к губам, сводило все мышцы лица. Почему он должен этим заниматься: возиться с перепуганными ударениями, выхаживать безжизненные окончания? Он официант, а не врач-реаниматор!
Раздражение накатывало волнами. Ещё немного, и оно выплеснулось бы наружу, но тут глаза его встретились с глазами женщины.
– Вам нравится ваша работа? – спросила она. Чуть помедлив, женщина назвала его по имени.
Откуда она знает его имя? Ах да, бейджик!
Женщина улыбнулась. Только тогда он заметил, что она красива.
Женская красота его волновала, но не здесь, в ресторане. Ритмично жующие челюсти, ярко накрашенные рты, теряющие свои очертания по мере того, как пустели тарелки, – всё это вызывало у него чувство брезгливости. На лица он старался не смотреть. Но не в этот раз.
Будто магнитом притягивали мягко прорисованные скулы, детская припухлость губ, беззащитно оголённая шея. Вдоль шеи вилась выбившаяся из причёски каштановая прядь. Он еле удержался, чтобы не протянуть руку и не вернуть беглянку на место.
Но почему эти ореховые глаза так странно смотрят? Да, она же о чём-то спросила, о работе...
Я ненавижу её, чуть было не вырвалось у него. Но этого он не сказал, проговорил что-то банальное: мол, работа как работа, ему нравится. Языковая практика опять же. Нет, он вовсе не собирается связывать свою жизнь с ресторанным бизнесом, просто нужны деньги на учёбу. Клиенты?.. А что клиенты, обычные люди... И совсем не капризные, разве что иногда.
Она рассмеялась. Её рассыпчатый смех захотелось попробовать на вкус.
Потом, разливая по бокалам тёмно-красное, почти чёрное вино, он всё ждал, что она снова заговорит с ним. Но в его сторону она больше не смотрела – не отводила взгляда от своего француза. А тот, опьянев только от одного орехового внимания, что-то оживлённо рассказывал, и морщины множились, разбегались по немолодому лицу бесчисленными биссектрисами.
Она и этот старик. Ну да, деньги. За деньги сейчас можно купить всё, и лицо это нежное, и смех. Хотя ему какое до всего до этого дело, у него своя жизнь, Соня...
Он попытался вызвать в памяти Сонину улыбку – та всегда появлялась на её лице при виде него. Но увиделось почему-то другое: тревожные, будто в ожидании неведомой опасности, глаза. Ещё эти тусклые, вечно растрёпанные волосы...
При воспоминании о Сониных волосах ему захотелось вымыть руки.
– Женись на ней, – уговаривала мать. – Где ты ещё такую найдёшь, хорошую, добрую. Еврейку, к тому же.
– Это уж вовсе ни при чём.
– Ещё как при чём! Вывезет тебя в нормальную страну. Заживёшь.
– Её семья не собирается уезжать.
– А евреи никогда не собираются, потом глядишь – уехали. Помяни моё слово.
...Француз что-то сказал, женщина снова рассмеялась.
Или ему послышалось, или француз действительно назвал её Кити. Дурацкое имя! Даже не имя – собачья кличка.
– Вы что-то хотели? Счёт? Силь ву пле, месье...
Силь ву пле. Чтоб ты провалился, лягушатник чёртов! Нет, вначале чаевые, а потом проваливайся. Вот так.
***
Он переиначил её имя при первой же встрече. Можно я буду называть вас Кити? Да-да, в честь той самой. О, этот ваш писатель, абсолютный гений! Мечтаю перечесть его роман по-русски. Вы поможете мне, Кити?
Он был прекрасен, как бог. Она поняла это не сразу, вначале виделось что-то другое, ерунда какая-то: набрякшие веки, сухая пергаментная, кожа, широкие, будто растоптанные временем пальцы... Она была глупа тогда, глупа и слепа.
Ты прекрасен, прекрасен, как бог, шептала она, перемежая французские и русские слова. Он хохотал, как мальчишка. А потом как-то разом грустнел. Он говорил, что стар для неё, что она найдёт себе моложе, лучше. Ещё он говорил, что это она – подарок богов, но даже от самых прекрасных подарков надо уметь отказываться.
– Так откажись! – с вызовом говорила она.
– Я всего лишь человек, я не могу, – качал он головой и притягивал её к себе.
– Женись на мне, – вырвалось у неё однажды.
Он посмотрел на неё и ничего не сказал.
– Я пошутила, – скривилась она. – Я не хочу замуж, ни за тебя, ни за кого другого.
По странной иронии судьбы она работала в свадебном салоне. Обходя с очередной невестой ослепительно-белый мир шёлка, атласа и гипюра, она порой представляла себе, как бы это было: их свадьба, общая жизнь, друзья, семейные вечера, её зрелость, его старость...
– Миленькое платьице, но давайте подберём вам что-нибудь другое, – говорила она чуть дрогнувшим голосом, уводя невесту от допотопного люрекса. Этот ужас давным-давно пора выбросить, о чём только думает хозяйка.
Обида, раздражение, разочарование накапливались в ней, а потом выплёскивались наружу, принимая причудливые формы. Обычно неприхотливая в еде, она вдруг заказывала в ресторане умопомрачительно дорогое экзотическое блюдо, чтобы потом, едва попробовав, отодвинуть тарелку в сторону – не хочу.
– Ты взбалмошна, – говорил он, пожимая плечами.
«Я просто несчастна», - мысленно возражала она.
А то принималась кокетничать, со всеми подряд. Он молчал, только глаза его цвета сдержанного осеннего неба льдисто вспыхивали, норовя обжечь её своим холодом.
Вот и сегодня, болтая с молоденьким официантом, она всё косилась в его сторону. Но небо было по-прежнему спокойным. И только когда они вышли из ресторана, уже на улице, он сильно, до боли сжал ей руку.
Потом был подъезд его дома. И лифт. В лифте, не дожидаясь, пока закроются двери, он набросился на неё, словно изголодавшийся зверь. Поцелуи его были похожи на укусы, а ласки непривычно грубы. Почему она не отталкивает его, разве любовь должна быть такой? А какой, какой...
Если бы лифт ехал чуть дольше, он взял бы её прямо там, но лифт остановился, двери открылись. На лестничной площадке стоял мужчина и ошарашено смотрел на них.
При мысли о том, как они выглядят со стороны, у неё смущением вспыхнули щёки. Но он уже тянул её за собой. Мимо деликатно отвернувшегося в сторону мужчины, сделавшей паузу судьбы, прямиком к спасительной двери. А там, за дверью, в его постели, исчезло всё, смущение, обида. И два человека тоже исчезли, осталось одно существо, стонущее от наслаждения. Правда, голосов по-прежнему звучало два, но, возможно, это было просто эхо.
...Утро закружило суетой. Он спешил на важную встречу, торопить не торопил, но она всей кожей чувствовала его нетерпение. Лихорадочно натягивала одежду, никак не могла накрасить губы – помада так и норовила выскользнуть за естественный контур, и она красила, стирала, снова красила.
Значит, так и будет, пробормотала она собственному отражению в зеркале. И тут она увидела его руку, вернее, пачку денег в руке. Наверно, промелькнуло в её глазах какое-то особенное выражение, потому что он сразу покраснел, заговорил. В бурном французском потоке улавливались лишь отдельные фразы: что-то про подарок...а где же так рано...в общем, купи себе что-нибудь красивое. Платье? Да, платье. А сейчас нам пора. Мне пора.
Как быстро он всегда исчезает. Когда-нибудь вот так же быстро он исчезнет из её жизни навсегда, но не сейчас.
Город встретил её солнцем и прохладой. Ещё – назойливым старушечьим дребезжанием: «Семечки! Купите семечки!»
Зачем ей семечки, она совсем не любит семечки. Но руки уже копошились в сумке, уже хрустели новенькой денежной купюрой. Возьмите. Нет, сдачи не надо. И благодарить тоже!
Голос послушно смолк. Но тотчас опять заговорил, уже о другом.
– Скажи, тебе...вам...не нужна собачка? Послушная, ест мало. Кити...
– Кити? Вашу собачку зовут Кити?
Она улыбнулась, но улыбка почти сразу угасла. Ей не нужна собачка, ей нужен мужчина, один-единственный, а собачка не нужна.
– Это вам с Кити, – купюры слетели на старческие колени осенними листьями.
– Ох, милая, спасибо тебе, спаси...
Но она уже спешила прочь. От этой чужой старости, от собственной грусти, прочь, прочь! И вообще она должна купить себе платье. Денег оставалось много, на платье хватит в любом случае.
***
Воздух был пропитан весной. Весна волновала её так же сильно, как когда-то в молодости, а может, даже сильнее. Напоследок, подумала она, жадно впитывая разноголосую птичью болтовню, зелёные почки на сонных ещё деревьях, рыхлую, в предвкушении скорого цветения, землю и, конечно, солнце...
А то, что прохладно, это ничего, надо только одеться потеплее. И она оделась. С каждой новой вещью она становилась всё круглее, пока, наконец, полностью не превратилась в необъятный шар. Зато не замёрзнет. Торговать на улице – это не в магазине и не в газетном киоске.
В киоске работает обогреватель. Аня, продавщица из киоска, жалуется, что под вечер от духоты всегда болит голова.
«Поменяемся», – говорит она. В ответ Аня смеётся. Будто она сказала что-то очень смешное. Пусть посмеётся. Аня сейчас редко смеётся. Недавно похоронила мужа, до смеха ли тут.
Вообще-то Аня не совсем Аня – Анишоара. Анишоарой она стала в девяностые. Тогда многие переиначивали свои имена на молдавский манер: Иваны становились Ионами, Аня вот Анишоарой. А что, хорошее имя, только выговаривается долго. Благо, Аня откликается на оба имени.
Но сейчас Ани-Анишоары ещё нет, киоск начинает работать позже, и на улице она совсем одна. Одиночество её не пугает, хотя какое тут одиночество. Вот голубь прохаживается, косит глазом: мол, не хочешь ли меня покормить.
Когда голубь подходит совсем близко, она неуклюже замахивается рукой – кыш! Покормишь одного, другие слетятся. Ну как появятся покупатели, нельзя.
С возмущённым фррр... голубь взмывает в небо.
А вокруг уже происходит что-то другое, не менее интересное. Жизнь вообще интересная, только и успевай подмечать.
Хлопнула подъездная дверь – эхо мигом раскатилось по всей округе. Радостно пикнула застоявшаяся за ночь машина. «Шапку, шапку забыл!» – несётся из окна. И вот уже летит сама шапка, красная, яркая, аж глазам больно смотреть.
Неудивительно, что девушку она чуть было не пропустила. Заметила, когда та оказалась почти рядом. Симпатичная, только лицо грустное.
– Купите семечки! – громко сказала она. Надо же было что-то сказать, а то так и будет нести своё грустное лицо по залитым солнцем улицам, а это неправильно. Весной не должно быть таких лиц, ни у кого.
Девушка послушно вытащила деньги. Вот только заплатила слишком много, ей и за месяц столько не заработать. Пока семечный ручей с шуршанием перетекал в скрученный из газетной страницы кулёк, она всё колебалась: не вернуть ли обратно. Но им с Кити так нужны деньги...
Но зачем она предложила девушке свою ласковую, мягонькую, словно детская игрушка, Кити, она и сама не знала. Будто за язык кто дёрнул. А вдруг бы та согласилась? От этой мысли дёрнулось и быстро заколотилось сердце.
– Бунэ диминяца, баб Надь. Что-то ты белая вся, на снеговика похожа. Замёрзла?
Аня. Она и не заметила, как та подошла.
– Нехорошо мне, Анечка.
Она попыталась улыбнуться. Наверно, вышло плохо, потому что Аня охнула, запричитала. Посыпались вопросы, и она отвечала на них, едва шевеля отяжелевшими губами.
Потом Аня исчезла. Происходящее дальше было больше похоже на сон. В звенящей тишине вдруг зазвучали голоса. Голоса раздавались сверху, туда недавно улетел голубь – или это было давно? А голоса...она ведь хорошо знает их, просто никак не может вспомнить.
Тут тело стало невесомым, вот-вот взлетит. Тогда она точно всё вспомнит, и голоса, и многое другое. Но что-то мешает, не пускает её к ним. Это всё странное покалывание в ладони. Потом ладонь и вовсе увлажнилась, будто мокрый собачий нос ткнулся в самую её середину.
Кити! Как она могла забыть...
Тело сразу налилось привычной тяжестью, а голоса ещё пошептались какое-то время и пропали. Вернулась Аня, красная, запыхавшаяся. Заставила её проглотить таблетку, что-то бормотала про скорую.
Славная она, Аня-Анишоара, вон как за неё распереживалась. А ещё говорят, что молдаване русских не любят, ерунда это.
– Спасибо, Анечка. А скорую не надо, ни к чему. Ой, а у тебя дверь нараспашку! Сейчас как встану да как пойду к твоему обогревателю, не выгонишь, – сказала она и с усилием подмигнула.
Аня засмеялась и смеялась до тех пор, пока на глазах не выступили слёзы. А отсмеявшись, тихо сказала:
– Бросай ты свои семечки, баб Надь. Иди домой.
Она и пошла, только не домой, а в магазин. Они же с Кити теперь богатые, можно и побаловать себя, правда?
***
Что помнилось? Выматывающие ссоры, слова, что летели друг в друга остро наточенными ножами. Потом они, конечно, мирились, но со временем мириться стало всё труднее, да и зачем, проще поджать губы и молчать. И они молчали, днями, неделями...
Всё оборвалось как-то разом и вдруг. Врач сказал: новый вид пневмонии, три дня, и всё. Но она точно знала: это ножи. Ножи били без промаха. Нет, строгое в своей неподвижности лицо в гробу ни в чём не обвиняло, но куда деться от собственной памяти?
Слёзы текли и текли, и она вытирала их салфеткой. А когда та промокла, она всё продолжала вытирать, пока кто-то не выдернул салфетку из одеревеневших рук и не всунул другую.
Приглашённый для поминальной службы батюшка нараспев читал молитву, но слов она не слышала. Зато были запахи. Волнами накатывали цветочные (гроб просто утопал в цветах), но их сладость не могла перебить назойливый, даже агрессивный ладан. Ещё был мускусный запах мужских духов. Духами пахло от батюшки, вернее, от его тщательно расчёсанной, ухоженной бороды. Она стояла рядом, и мускус обволакивал её душным облаком.
Вот этот запах и преследовал её сегодня с самого утра. Наверное, это было предупреждение, только она не поняла. А если бы и поняла, что бы изменилось? Баба Надя точно так же сидела бы со своим побелевшим лицом, а она, растерянная, перепуганная, мчалась в аптеку.
Это всё проклятые ножи, уже нашли себе новую жертву. Как она говорила: русским не место в её стране, пусть убираются? И чего только не болтала, чтоб побольнее задеть своего персонального русского, она же не знала тогда...Вот и вымаливай теперь у небес чужую бабку, проси за неё.
И пока бежала до аптеки и обратно, она просила. Слова, одуревшие от гонки, выходили скомканными, невнятными, но там, где их должны были услышать, они наверняка оглушительно гремели колоколами: Господи помилуй, Господи помилуй, Доамне милуеште!
Потом баба Надя, порозовевшая, вымоленная, ушла домой, а у неё впереди по-прежнему оставался длинный-длинный день. Газеты пачкали кожу новенькой типографской краской, деньги выскальзывали из рук, разлетались по киоску гигантскими мухами, и, казалось, конца этому не будет. Но конец всё-таки наступил – рабочий день завершился.
К тому времени сумерки полностью захватили город, и если бы не фонари, некуда было бы деться от их тёмно-синей тоски. Впрочем, от тоски и так никуда не деться.
...Выйдя из лифта, она долго копалась в сумке – никак не могла найти ключи. И уже протянула руку к звонку, как дверь в квартиру распахнулась. На пороге стояла дочь, принаряженная, улыбающаяся.
Куда ты? Хлеб купила?
Но той явно было не до хлеба. Томно прошелестев «мамика, па», дочь взмахнула отяжелевшими от туши ресницами и исчезла. Весна...
Ладно, в магазин она сама сходит. Вот посидит немного и сходит.
– Анишоара, ты дома? Что это у тебя дверь открыта...
Да какая она Анишоара, Аня она! А про дверь она сегодня уже где-то слышала, только никак не вспомнить где. И глаза эти видела. Ах да, это же Яша, сосед. И никакой еврейской грусти в его тёмных, вечно влажных глазах нет, удивление одно: мол, что это ты тут сидишь?
Повезло ей с соседями. Вежливые, тихие. И по-соседски всегда помогут. Её-то безрукий совсем был, так Яша и кран им чинил, и замок. Сейчас вот за хлебом пошёл, дай Бог ему здоровья, ему и всей его семье. И вообще всем.
Глаза неожиданно наполнились слезами. Ещё не хватало заплакать. Но уже побежали по щекам солёные ручьи. Даже салфетки под рукой не было, чтоб остановить. Ничего не было.
***
Он любил такие вечера. Когда все дома, на плите что-то булькает, шкворчит, и запах ароматным шлейфом тянется через всю квартиру. И они не выдерживают, один за другим заглядывают на кухню, если не выпросить что-нибудь съедобное, то хотя бы поныть: ну, когдааа...
Повелительница кастрюль и сковородок только хмурит брови. Но при виде трёх скорбных лиц смягчается и снисходит до ответа: ещё чуть-чуть.
Он вздыхает. Девчонки в тон ему вздыхают тоже. Потом они слоняются по квартире, пытаются себя чем-то занять, но тщетно. Запах сводит с ума, и деться от него некуда, разве спрятаться, сбежать на другой конец земли. Или хотя бы за хлебом.
– Яша, куда ты? Пусть девочки сходят, Соня...
Он лишь отмахивается. Лучше в магазин, чем терпеть такие муки.
Возле соседской двери он останавливается. Не то, чтобы он не видел открытых дверей, но... Анишоара, ты дома?
Та была дома, правда, выглядела странно. Как пришла с улицы, так и сидела, не раздеваясь. Ещё и глаза стеклянные. Это из-за хлеба теперь такие глаза? Да купит он хлеб, купит, только не надо так смотреть!
...Потом всё было, как всегда. Наевшиеся, умиротворённые, они сидели в абажурном круге и в полголоса разговаривали. Почему в полголоса? Потому что под абажуром с его ровным мягким светом иначе нельзя. Это под лампочками, обсыпавшими полоток, что прыщи лицо подростка, можно по-всякому, а у абажуров традиции...
Говорили о разном. О том, что весну в этом году обещают прохладную. Вспомнили и про школу с институтом, но тема, так и не успев распуститься, сразу увяла. Скучно. Зато как икалось Сонькиному ухажёру, который, кроме как Соньке, ну, никому из них не нравился! Потому что, как сказала младшая дочь, он похож на манекен. Ненастоящий.
– Вы же его совсем не знаете, – защищала ухажёра Сонька.
– Не знаем, – согласился он. Соньку было жалко. Влюбилась, а тот морду воротит. Молокосос.
Но злиться не хотелось, хотелось чаю. А ещё – наблюдать за длинными, неспешными движениями повелительницы каст...нет, на этот раз чашек и чайников. И всё было, как всегда, пока в её полных белых руках не появился маленький пузырёк. Тогда она вдруг занервничала, засуетилась и, глянув украдкой – не смотрит ли кто? – несколько раз капнула из пузырька в чашку. В его чашку.
Потом она, конечно, всё объяснила. Про врача, к которому они, кстати, ходили вместе (она для поддержки), про рецепт и про то, что он наотрез отказался лечиться. А ведь так важно захватить болезнь в самом начале, поэтому она...
Но скандал всё равно был, безобразный, громкий. В гневную канву он вплёл всё: вскормленные бессонницей обиды, умершего соседа – что-то подозрительно быстро умер, хотите, чтоб и я так? – и даже ни в чём не повинную Соньку, мол, бегает за парнем, совсем стыд потеряла. А официантик-то на ней не женится. Хотя нет, женится, женится, чтобы уехать по еврейской линии. Вот и вся любовь.
После этого снова стало тихо. И абажурный свет был прежним, только теперь в его ровном круге одна рыдала, другая, прижав первую к себе, укачивала её, будто малого ребёнка, а третья...
– Просила чай? Пей! – рявкнул он на младшую дочь. Сидит тут, уши развесила.
– Не кричи на меня, папа. Хотя нет, кричи, кричи, – спокойно сказала та.
– Зачем? – растерявшись, спросил он.
– Бабушка говорит, если люди кричат, значит, неравнодушны. Значит, любят друг друга, – пояснила дочь и шумно отхлебнула из чашки.
Сонька издала какой-то булькающий звук. Опять плачет? Нет, смеётся. Потом, не удержавшись, фыркнула и она. Тогда и он с облегчением, во весь голос расхохотался.
...Пожелав девочкам спокойной ночи, он притворил за собой дверь и пошёл в спальню. В комнате было темно, но зажигать свет он не стал. Младшая говорит, что в темноте живут призраки, и что они совсем не злые. «И знаешь что, – загадочно улыбнулась дочь, – у каждого призраки свои...» Если так, его призраки наверняка говорят на идише. Жаль, поболтать с ними он не сможет, всё перезабыл, остались лишь отдельные слова, колоритные, пряные. И он перебирает их в памяти, как другие перебирают чётки.
– Ты что-то сказал? – пробормотала повелительница его сердца.
– Тебе показалось. Спи.
Улыбка, скользнув по губам, канула в ночь. И всё в этой ночи было так, как должно: спящие дочери, женщина, лежащая рядом, и желтоглазая луна за окном.