(Роман с городом)
— Допустим, когда снится рыба — это к болезни.
А вот когда снится родина – это что значит?
— Посмотреть в соннике на «Кишинёв»?
(Из утреннего разговора с маленькой дочкой)
Чужая ностальгия укачивает, как чужая любовь.
К тому же тосковать приличествует лишь по Москве и Питеру, а по Витебску, например, почтенно тосковать только Шагалу.
— Прощайте, — сказал Марк Шагал жителям Витебска. — Оставайтесь со своими селёдками!
И уехал в Париж.
А селёдки — за ним, за ним! Куда он — туда и они.
Он всю жизнь рисовал селёдку. Селёдку и Беллу. Беллу и селёдку. И вот уже сто лет мир таращится на них и глаз оторвать не может.
Ностальгия — это понятие физико-химическое. Автор открытия Зося.
— Мы состоим из воды. Формула у всех вод одна, а структура везде разная — так же, как кровь, которая тоже в основе своей состоит из воды. Наша кровь имеет ту же структуру, что и вода, которую мы пили в детстве. Поэтому мы физически страдаем в отрыве от родины, — говорит Зося.
Вот оно как...
А вода в Кишинёве жёсткая — много кальция и у всех хорошие зубы: народ улыбается, не боясь своей белозубой улыбкой оскорбить взор.
В Питере вода мягкая... зубов нет.
— Вы приезжая? — обычно спрашивает меня стоматолог.
Живи ещё хоть тыщу лет — ты умрёшь здесь приезжей. Археологи вынут твой череп из могилы, посмотрят на зубы и разочарованно скажут: нет, она приезжая...
Но кто в этом городе коренной?! Разве что лешие и русалки.
ДРУГОЙ
Петербург, новый суженый, был прекрасен — стройный, нарядный, красивый.
Но она любила другого.
Другого уже не было, и она была как бы вдова.
Вдова имеет право вновь выйти замуж. Тем более что новый город был действительно хорош — аристократическая небрежность, лёгкая небритость, манеры!.. Сложный, противоречивый, угрюмый — очень, очень интересный (чуть не сказала — мужчина).
Но любить его — это общее место.
Любить его — это как любить мужчину, которого и так все любят.
Любить его — это во всеобщем хоре любви занять в последнем ряду последнее место.
Любить его...
Но кого любит он?
Он любит не нас. Он любит других, предавших его и унёсших отсюда ноги, любящих его издалека, в каком-нибудь заморском саду, и ревнуя его оттуда к нам, пришлым.
Предательство — как приправа, придающая остроту, как витамин, питающий любовь.
И мою любовь — к Другому, предавшему меня.
Ну вот зачем, спрашивается, я говорю об этом? Зачем я всё время в мыслях (и в чувствах!) возвращаюсь назад — что я там забыла?!.
Что-то, значит, забыла. Но уже хочется понять — что именно, чтобы вернуться, забрать и успокоиться.
Но можно ли это забрать? Если не знаешь что?
Я нахожу Другого, как Исида части тела Осириса, в разных местах — в финском городе Лаппеенранта, в Питере за рекой Смоленкой (через Уральский мост налево) и даже в Греции — везде, где есть кривые линии, ниспадающие и восходящие, где трава, деревья, цветы, где есть весна...
В Петербурге весны нет — одна архитектура.
— А по Среднему проспекту — вниз или вверх?..
Прохожий долго соображает — о чём это я? Что имею в виду? «Вверх, вниз — может, по течению реки?» — думает прохожий.
Потому что — ну какое же это «вверх или вниз» в Петербурге, плоском, как тарелка?!..
...А в Кишинёве земля круглая, как на картинах Шагала, — холмы, холмы, а что там, за холмами? Тайна.
А в Питере — дома, дома, а что там, за домами? Дом.
За домом дом.
Кишинёв кругл. Кишинёв сферичен. Кишинёв висит в воздухе, цепляясь за него своими холмами, ветвями, плющом и виноградной лозой... И ему это нравится.
В детстве по зиме можно было сесть на саночки (например, в районе телецентра), оттолкнуться (прямо от телевышки!) и съехать вниз, очутившись в другом конце города, где-то в районе проспекта Молодёжи, — там, рядом, жила Алла и съезжала в это время с Пушкинской горки – Пушкинской, потому что там когда-то жил Пушкин.
— Здравствуй, племя молодое, незнакомое! — говорил Пушкин.
— Здравствуй, — отвечает Алла из сугроба.
...Если город — это люди, то тело его действительно, как тело несчастного Осириса, разбросаны по всему белу свету.
«Собери Осириса — воскреси Осириса!» — картина-игра: посетитель выставки должен собрать эту расчленёнку, которую художник на манер Сета разбросал по всему полотну, — и тем воскресить Осириса. И будет молодец.
Я тоже, как жена Осириса, Исида (и как этот молодèц), собираю свой Город — в своих снах...
СНЫ
Он снится мне с маниакальной настойчивостью, как незахороненный солдат, требуя предать земле.
– Ну вот, – говорила я кому-то (значит, кто-то был рядом!). – Мне всё так и снилось: я иду по Пушкина вниз, ветер в лицо, листья... Я не говорила тебе, что я люблю ветер?..
И просыпалась.
И вновь собиралась в Кишинёв.
— Зачем? — спрашивал муж. — Этого города нет. Это уже другой город. В одну и ту же реку нельзя вступить дважды, ты в курсе?
Я была в курсе.
— И зачем тебе в Кишинёв? В Кишинёве ты уже была, — резонно говорил муж. — А на свете есть ещё очень много городов, в которых ты ещё не была.
И он был прав, конечно, но...
— Твой Кишинёв от тебя никуда не уйдёт, — говорил муж.
И это было, конечно, так. Но...
Он уходил. Он всё время куда-то уходил. Он оставался то слева, то справа, то под крылом, внизу, в окне иллюминатора, когда я срочно летела туда, не зная куда... Что-то вечно мешало, не отпускало, что-то очень важное, жаль не вспомнить — что.
«Этого города нет».
Но вот письмо от Аллы на тему «в городе дождь» — «...и реки текут прямо по мостовым по Пушкина вниз...», — сообщает Алла.
По Пушкина вниз!..
Значит, этот город всё-таки есть! (Волнение в крови!) И в нём идут дожди. (Вот, написано!) И реки текут по мостовым по Пушкина вниз... (Такая чудесная подробность!)
...А далее Алла писала, что для кого-то путеводной звездой является — тут шел позабытый мной какой-то изысканный ряд (как и всё изысканно, что пишет Алла) — «а для кого-то это фонарь за окном». Последнее было как бы уничижительно.
Но фонарь оказался мой. Я его сразу признала.
Только он стоит за окном, которое очень далеко от меня и которого, вообще-то говоря, наверное, и нет, но я всё иду к нему — на свет угасшего фонаря, и это, конечно, ошибка.
Зачем же я иду, причем так ошибочно? Почти как Боря, который бросился искать по закоулкам родного города свой прошлогодний снег, пока не наткнулся на надпись на белой стене — «Боря дурак».
ДЛИТЕЛЬНОЕ ПРОШЕДШЕЕ
— Прошедшее длительное время в английском языке образуется при помощи глагола «быть» в прошедшем времени и смыслового глагола в инговой форме. Дополнительной характеристикой действия является его незаконченность. Например...
— Да, да, вот приведи пример.
— Ну... «На полу лежала разбитая чашка...»
— И что тут длительного?!
— Ну, а если чашка разбилась год назад!..
— То есть? Год назад разбилась — и всё лежит?!. Ну такое может быть только у тебя.
— И у англичан! — ответ дан обиженно.
Если честно, то и у меня... (Ответ дан печально.)
Потому что моё настоящее — это сплошное длительное прошедшее. Которое всё никак не может закончиться. Разбитая сто лет назад чашка, лежащая на полу.
СНЫ
Ночью я опять летала во сне — с помощью ветра и шляпы.
При этом стараясь запомнить весь механизм взлёта. Оказалось просто (я всегда это подозревала!): надо иметь шляпу – чёрную, с широкими полями, это важно! – поднять её двумя руками над головой, дождаться сильного порыва ветра и...
Нужен ещё холм. Холм – это обязательно. Значит, стоять на холме, держать наготове шляпу (крепко держать!), дождаться ветра, поймать его в шляпу (шляпа большая, вместительная!) – и!..
Прилететь на улицу Пушкина.
(А куда же ещё лететь?..)
...Опустилась. И сказала кому-то (значит, кто-то был рядом!) – ну вот, мне всё так и снилось – я иду по Пушкина, ветер в лицо, листья...
И просыпалась. Не веря в очевидность: не было никакого холма, шляпы, не дул ветер, не летели листья — ничего не было.
Но кто этот «кто-то»?! Этот вечный спутник, неотлучно сопровождающий меня в этих бесконечно повторяющихся снах, обрывающихся в одном и том же месте — «Ну вот, мне всё так и снилось – я иду по Пушкина, ветер в лицо, листья...»
Междугородний звонок.
–Ты в Питере?!.
– Увы.
– Слушай, сегодня звонит Майка и говорит, что ночью тебя видели здесь, в Кишинёве!
– Как это?
– Ты представляешь?!. Я уже обзвонила всех, люди в смятении...
Значит, я и вправду была там. Раз люди видели. Я летала туда. С помощью ветра и шляпы.
– А кто меня видел?
– А пёс его знает!.. Слушай, а ты точно в Питере? Не врёшь?.. А, ну да, я же звоню... Но ты точно не прилетала?..
– Я прилечу.
– Когда?
И тут очень важна интонация — это быстрое, строгое, требовательное: когда?!
Когда найду в этом плоском городе холм, куплю шляпу, дождусь ветра и – механизм взлёта я запомнила! – и прилечу...
ВСТРЕТИМСЯ У ПУШКИНА
Значит, тут было важно правильно выбрать время года.
Чтобы на озере, у Летнего кинотеатра, была осень.
А в парке Пушкина — весна.
Лето пусть будет у Ильинского базара, которого нет (но пусть он будет).
Зимы не надо.
И убрать всё лишнее — новые дома, новые улицы... Людей тоже убрать. Чтобы было пусто — только деревья.
Деревья оставить.
Солнца тоже не надо: солнце, люди — они помешают печали, рассеют туман.
Утро, одиночество, город — владей! Прошлым.
Значит, сесть в троллейбус на Пушкина, близ Садовой и...
Но чтобы не было людей, мы договорились.
А если люди, то...
Не-ет, ну, это сложно. Это тогда надо поднять с постели Анечку (а во Флориде три часа ночи!) и доставить её, сонную, на пересечение улиц Пушкина и Пирогова. Туда же вернуть весы из 70-х и посадить рядом вечно недовольного дядю Фиму (вынуть из могилы). На углу Искры и Пушкина поставить Колю Сундеева (из Сан-Франциско) — и пусть он читает свои стихи про косарей (а кто запретит?!).
А вот на Гоголя и угол... забыла, неважно (важно!), поместить Ваню и Борю — и пусть Боря доскажет свою историю, начатую тридцать лет назад, о том, как тёща выдвинула зятю ультиматум: или Боря немедленно вставит стекло в форточку, из которой ей дует, или же она закроет её Бориной задницей – и все смотрят на Борину задницу, прикидывая – хватит или нет.
И пусть они все стоят по своим местам и радуются тебе, едущей в троллейбусе по кольцу — вот тогда да! Тогда пусть будут и люди.
Но этого не может быть.
Тогда и ничего не надо.
А если всё-таки надо?..
Ну, тогда надо идти к Пушкину: верные городу собираются именно там.
Хочешь увидеть всех разом — ступай в парк Пушкина.
В 90-ые годы там спасали памятник — тем и сами спаслись.
Для кого-то Пушкин — это классика, а для них — современность, национальная идея, спасение. Пушкин жив! «Встретимся у Пушкина».
И я тоже, конечно, отправлюсь к нему.
...И меня обнимет такое количество друзей, что я до сих пор живу обнятой...
ОЗЕРО
«В Израиле есть всё,
кроме Комсомольского озера».
(поэт Виктор Голков)
– А ты знаешь, что Комсомольского озера больше нет?
– Как это нет? А где оно? Голков забрал?
– Высушили.
– Не может быть!.. Не верю. Как же вы это допустили?!. Зачем?!
– Стало гнить...Экологическая катастрофа.
Боже мой... Бедный Голков.
Бедные мы.
Ну какой же это Кишинёв без Комсомольского озера?!.
Так. Озера нет, Летнего кинотеатра нет... А Дрейзлер есть?
– Дрейзлер на месте. Слушай, а давай спустимся к озеру...
Нет! Ни за что. Я не хочу видеть его труп. И даже не хочу знать, что его нет. Вы мне ничего не говорили, ясно?
– А может, оно уже есть? Давай посмотрим, – улыбка в усы, которых тоже нет.
– Ткач, а где твои усы?!
– Продал.
– Пропил, что ли? Ладно, так и быть, спустимся до первой аллеи, но дальше ни шагу. Господи... и сколько же в этих аллеях было свиданий и клятв!..
– И эксгибиционистов.
– Ты всё испортила, Алла. Как говорил Полтавец, наплевала на солнце и погасила.
Алла и Ткач — это главные мучители, сладкие мучители, каждой весной посылающие мне, в завьюженный Питер, благую весть: расцвела сирень (идут невыносимые подробности)... вот-вот расцветёт абрикос (ещё невыносимей!)...
Самое красивое дерево на свете – цветущий абрикос.
Сакура — просто распиаренное дерево.
— Ну давай ещё спустимся...
— Нет! Я боюсь. Ну ладно... но только до второй аллеи! Слушай, Ал, я никак не могу вспомнить одно слово — «Пролетела птица – может быть, синица...» – помнишь?..
– Туманно.
– Ну как же?!. Это были мои любимые твои стихи:
Пролетела птица –
Может быть, синица,
Может быть, ворона
Или воробей...
Я не знаю имени –
Были крылья синими,
А примет особых –
Нету, хоть убей.
Пронеслась – и скрылась!..
О моя бескрылость,
О моя (та-тá-та),
Беспечальный труд!..
Но крыла дрожанье,
Но крыла дрожанье
В воздухе держалось несколько минут...
— Вот это «та-тá-та» – какое слово?
— Да не помню я!
— Что значит – не помню?! Вспомни. Твои же стихи!..
— А зачем тебе?
— Надо.
— Ну тогда придумай сама что-нибудь. Раз тебе надо. Слушай, давай ещё спустимся... а вдруг...
– Нет, ну что вы со мною делаете!.. Как на заклание... Ну вот зачем я за вами иду...Вспомнила!.. «беспечность»!
– Что – беспечность?!
– Слово это! Я вспомнила! «О моя бескрылость, о моя БЕСПЕЧНОСТЬ, беспечальный труд...» Немудрено, что я забыла это слово. Я сначала забыла это чувство.
А дальше — как удар в солнечное сплетение.
— Что это?! Господи, что это?!.
— Озеро.
— Как?.. это... озеро?!.
На месте озера лежало нечто, поросшее травой, как шерстью — зелёное, мохнатое, но живое...
– Да это какое-то чудовище из сказки «Аленький цветочек»!..
– Но мы же знаем, что на самом деле это заколдованный принц. И если его поцеловать...
– Нет, Ткач, я его не поцелую.
– И я, — сказала Алла. — Пусть приедет Голков и поцелует его.
ПО ПУШКИНА ВНИЗ
— Ну вот ты и побывала в Кишинёве!..
— Нет, нет, это не считается! Я не видела Дрейзлера, я не поцеловала озеро... Я ничего не успела, кроме того, как прочесть на белой стене: «Света дура».
Но я не за тем ехала, чтобы читать это откровение, эту белую скрижаль.
— Но ты был совершенно прав, конечно, это уже совсем другой город. И я теперь знаю это. Моего города нет, и, значит, он перестанет мне сниться...
И тут снова подул ветер, вспорхнули листья, обласкали моё лицо, и кто-то бережно взял меня за руку, и повел по улице — по Пушкина вниз, по Пушкина вниз...