Стрелочник

-1-

На двойной сплошной лежал упитанный рыжий кот. Олег среагировал ещё до того, как что-либо осознал – объехал на автопилоте. Навстречу пронеслись фуры. « А, если кот жив? Если его просто оглушило, или он случайно забежал на опасный участок и не знает, куда деваться», – решение помочь оформилось поздно, когда Олег был уже слишком далеко, чтобы просто включить аварийку и сдать назад. Он нёсся вперёд против своей воли, понимая, что лишнего времени у него нет – за опоздание его просто уволят. Но, как Олег не оправдывал себя, как не убеждал, что нельзя всем вокруг помочь, на перекрёстке он резко развернулся и рванул обратно. Рядом с местом, где был кот, стояла берёза, вся обвешанная лентами, яркими тряпками, пластиковыми бутылками, куколками. Что это за обряд и кто его отмечал, Олег понятия не имел. Он притормозил и с радостью заметил, что кота на дороге нет. Нет следов шерсти и бурых пятен – значит, всё обошлось. Возможно, зверюге помог кто-то из водителей или рыжий сам улучил момент и сбежал. Выходило, что вернулся Олег зря. Но всё равно на душе стало легче. Олег потянулся, подпрыгнул, присел и увидел на обочине небольшую книжку, на обложке которой синим по белому значилось «Les seize», страниц было под стать названию всего шестнадцать, страниц странных, точно заламинированных. Добротный кириллический шрифт вызвал у Олега добродушную улыбку.

Текст оказался несколько вызывающим:
«Чтобы найти кота, о котором неизвестно, был ли он на самом деле, достаточно применить метод недопустимой операции: делить кота на ноль.
Тогда он станет бесконечно большим и не увидеть его будет невозможно».
Олег машинально захлопнул книгу, но задумался и решил перечитать логическую шутку снова. Но на той же самой странице, на том же самом месте было уже совсем другое содержание:

Стрелочник
Старый шаман был ранен из огненной палки. Его внук тщетно пытался помочь старику, собирал травы, толок и прижимал их к ноге, чтобы унять боль и кровь. «Ганибал, – позвал его дед, – у тебя сейчас другое должно быть на уме. Нужно отомстить белой нежити. Их законы убивают живое ради бесполезной роскоши, ради безумного расточительства, ради прихотей немногих, отказавшихся от своей человеческой сути. Это нелюди, Ганибал. Они побеждают нас, потому что околдовали вождей, и те, из воинов превратились в шакалов. Они – упыри, не замечающие неба, не знающие, как пахнет утром трава, где рождаются реки, когда первые мотыльки вылетают из своих укрытий... У них нет души, мой мальчик. Тебя тоже увезут скоро, ты для них – раб, домашний скот, дикарь. Но мы сумеем отомстить! Возьми с собой этот барабан. Пусть играют. Пусть освободят силы раздора, пусть станут кидаться друг на друга, пусть никогда не знают насыщения, пусть забудут о прошлом и не думают о будущем. И ещё, там в чужой земле, не все сдались, есть герои, которые остаются людьми сами и помогают не потерять человеческий облик тем, кто рядом. Ищи их – и встретишь». Старик взял палочку и написал на песке: «Les seis».

Олег внимательно осмотрел твёрдую мерцающую обложку и решил, что это скорей всего новая версия планшета с игрой-стратежкой. Он сунул находку в рюкзак, который верно служил ему ещё в армии, и поехал на работу, хотя опоздал совершенно безнадёжно.

Лиговский проспект клокотал всеми погодами сразу: солнце сменял туман, морось уносил ветер, очередное просветление закончилось нудным, как шёпот старой девы, дождём. Олегу посчастливилось быстро найти место для парковки, но на этом его везенье закончилось. Проскользнуть незамеченным на пост у дверей «Буквоеда», где он служил охранником – не удалось. Начальник уже ждал его. Олег коротко объяснил, что хотел помочь коту.
–Трудно найти рыжего кота на дороге – особенно, если его там не было, – начальник довольно засмеялся и бросил, – ладно, сегодня тебе отгул сделал, гуляй, десантура – дело молодое.

И понимающе подмигнул.
Олег не стал говорить, что в личной жизни у него полный штиль, хоть шаром покати. Кивнул и побрёл, не спеша, куда глаза глядят. Северный ветер, намокший в невских волнах, прицельно швырял в прохожих сезонную простуду. Особенно в тех, кто заранее боялся его. Швырял сквозь их огромные шарфы, утеплённые куртки, зонтики. Влажный морок обрушился на круглого мужчину, похожего на постаревшего Чичикова. Тот обругал питерскую погоду и замер, как вкопанный:
– Где моя кожа? Олеся, где кожа, где, где?
Рядом с ним виновато застыла девушка в ажурном, как лёгкая пена южного моря, вязаном пальто.
– Это такая синяя сумка, – она приподняла обе руки, точно сдавалась, – ... была.
Её спутник побагровел:
– Что за злой рок привёл меня в эту дыру, здесь просто нельзя что-нибудь не потерять. Совок так и не вышел из голов, быдло так и пасётся у кормушек. Великую страну потеряли и не заметили! Что на этом фоне какой-то пакет. Если здесь и способны на действие, то лишь – из зависти. Зависть для туземцев – оправдание всего на свете, во всех бедах виноваты более умные и успешные, такая, с позволения сказать, логика. Или вот ещё феномен – над ними издеваются, смеются, а они собираются целыми залами, чтобы посмотреть и в ладоши похлопать.

Олег распрямился, шагнул навстречу и недобро улыбнулся:
– А по Невскому у нас медведи в будёновках гуляют.
Оратор быстро опустил голову и ринулся в метро. Озадаченная девушка взглянула на Олега и покраснела:
– Вы не сердитесь – Яков просто расстроился очень, он вообще-то всегда тихий. Теперь вряд ли найдётся эта кожа, будь она неладна. Мы ведь рано утром прилетели из Одессы. Где только не побывали. Вам смешно?
Она взволнованно поймала на губах Олега неуловимую ухмылку:
– Хотя понятно, что выглядит это, как шапито. Но мне не до веселья. Мы с Яковом играем в одном оркестре. Он на барабане, я – на флейте. В Питере у нас у каждого свои дела, у меня здесь похоронен предок – Семён Абамелек, а Яков заказал у какого чудища из Сибири кожу для барабана, потому что он был на Майдане. Там ритм выбивали целыми сутками, мембрана и лопнула.

Речь Олеси была открытой, теплой, уютной; незатейливая по содержанию, она обладала скрытой силой покоя, способного замедлять время. На севере говорят иначе, более сдержанно, часто выжимая из себя отдельные фразы, которые падают в воздухе заледенелыми вздохами и ждут, что их отогреют. Олеся привыкла нравиться, вызывать у противоположного пола – смущение, волнение, желание делать глупости. Её стиль был замешан на южной широте, открытости и умении держать дистанцию, чтобы колкими замечаниями вовремя осаживать поклонников. «Красота – это дар, – сказала ей когда-то бабушка, – но пользоваться им – великое искусство». Олесю задела невозмутимость невысокого, но крепко сложенного юноши, который никак не отреагировал на её чары.
– Давай на «ты» перейдём? – пошла в атаку девушка, – мне теперь в гостиницу нельзя, там Яков лютует, пойдём в кафе, а ты кем работаешь?
Олег, оглушённый потоком слов, замер и зачем-то брякнул:
– У меня социальный статус – сирота. Хотя сегодня в стратежке присвоили звание «стрелочника». Я, понимаешь ли, планшет нашёл на дороге.
– Покажешь? – Олеся азартно потянула его в полуподвал с простой вывеской «Столовая».

-2-

– Покажешь? – повторила Олеся, когда принесли чай с булочками к столику у окна, из которого были видны только самые разнообразные ноги: бегущие, бредущие, крохотные, виды видавшие, гордые, скачущие. Олег послушно достал «Les seize».
– Ух, ты, – взяла книгу Олеся, – да ты ошибся, это не планшет. «Les seize» уже, как минимум, несколько веков. Мне про неё бабушка рассказывала, а я не верила. Думала, сказки, якобы есть книга, где всякий раз разный текст. В неё, как в реку, нельзя войти дважды. Проверим.
Девушка полистала страницы, открыла самые первые и прочла:
– «Сейчас наступило время делать то, что нельзя»... пошлость какая.
Олег подвинулся ближе и продолжил:
– «Можно» и «нельзя» меняют местами представители иной «денежной» цивилизации. Это хитрый «шах планете Земля» – изменить правила так, чтобы мало кто понял, что он из игрока превращён просто в фигуру. Но и битая фигура может вернуться на доску, если применит метод недопустимой операции, совершит то, что от неё никак не ждут...

Олеся закрыла книгу и подмигнула Олегу:
– Слышал, видел? А теперь вот снова в этом же месте. Точно! Другое, совсем другое: «Вождь Ургын из племени Истыр подарил Володе Ульянову барабан в обмен на кончик языка. Ургын съел кусочек языка, чтобы быть таким же красноречивым. А Володя стал бить в барабан, сделал революцию и стал вождём Лениным. «Без барабанов революций не бывает», – вот, как длинно сумел сказать тогда Ургын».

Олеся задумалась и заметила:
– Lego какое-то из предложений. А я думала, что «Les seize» – это книга пророчеств, знаний о незримом волновом мире, который окутывает нашу Землю, поддерживает жизнь, хранит всю необъятную информацию и указывает верный путь для ищущих правду. Так, во всяком случае, мне бабушка рассказывала. По преданию «Les seize» хранилась у наших друзей, и Семён Абамелек, тот, что дружил с Лермонтовым, один раз видел её. После гибели поэта, наш род оказался в опале. Хотя, «наш» это для меня слишком – я седьмая вода на киселе. Но, веришь ли, даже малая толика крови вызывает во мне очень сильные чувства? Пусть недоказано, что Семён тоже входил в реальный союз«Les seize», но я верю бабушке, которая считала, что он был одним из шестнадцати...рядом с Лермонтовым.

Олег кивнул и прочёл:
– «Шестнадцать пили горячий глинтвейн в особняке около Мойки. За окном подмораживало. Было тихо, лишь иногда хрустел наст от шагов одиноких в ночную пору прохожих. Председатель встал и объявил: « Это последняя встреча, господа. Распадные особи уже напали на наш след. Мы не уберегли величайшего хранителя русской цивилизации – Пушкина. И теперь сами оказались на волосок от гибели. Если прервётся огненная речь, если творящее начало Вселенной не найдёт путь в наш мир, то нас ждёт судьба атлантов или шумер, ради удобства уничтоживших духовные скрепы в обществе. Их врачи перестали лечить, учителя учить, учёные создавать – все стали зарабатывать деньги. Запас психической энергии иссяк, и материальный мир ничто не могло удержать от распада».
Председатель опустил голову: «Всё повторяется. Лучший из нас уже открыто вступился за Пушкина. «На смерть поэта» – это подвиг, но это и вызов силам разрушения. Сколько мы ещё сможем вливать свет в холодеющую кровь мира? Не знает никто. Распадные особи кормятся страданиями людскими, войнами, голодом, катастрофами. Их не остановить до назначенного времени, но можно сдержать». «Сдержим!» – раздались уверенные спокойные голоса...»
– Сурово, – Олеся опустила голову на плечо Олега и затихла. Он ощущал её напряжённый трепет, пульсирующий на грани взрыва, и молчал, боясь пошевелиться. Шёл 2014 год, Олег жил в России, а она – на Украине. Они оба мучительно хотели сказать друг другу что-то очень важное, но нечто тревожное даже здесь в тёплом мирном кафе разделяло их, разрывая, запутывая, точно, намешанная в безумном вареве, порча.
Олег вернулся к книге, но смотрел на текст с угрюмым молчанием, потом резко закрыл «Les seize» и убрал в рюкзак. Неловко приобнял Олесю и как-то искусственно улыбнулся:
– Ты, когда назад собираешься?
–Первого мая улетаю, – ответила девушка, – второго мне надо подменить подругу, она поливает цветы в Доме профсоюзов... А что? – игриво засмеялась Олеся.

– Ты можешь остаться? Просто поверить мне и остаться, – произнес Олег очень тихо и твёрдо.
– Я тебе верю, – Олеся, искренне смутившись, опустила голову, – но я всегда держу обещанья...
Олег выдохнул и предложил прогуляться к Неве. На Дворцовом мосту он слегка отодвинулся в сторону:
– Прости, но я вот что у тебя вынул.
Он повертел в воздухе её паспортом, в котором лежал билет на самолёт.
– Не ожидала, – нахмурилась Олеся, – отдай, это совершенно несмешная шутка.
– Да, какая тут шутка, – рука у Олега задрожала, – раз ты точно решила уехать.
– Точней некуда! – крикнула Олеся и, как заворожённая, стала смотреть, как её документ падает в тёмную воду, плывёт, набухает от влаги и постепенно погружается на дно.
Она ничего не сказала, побледнела, повернулась и пошла прочь. Олег не стал её догонять, а ещё долго смотрел на волны, не замечая холодного беснующегося ветра.

-3-

На следующий день 2 мая 2014 года в отеле «Санкт-Петербург» горько плакала девушка. Нервно щёлкая пультом телевизора, она искала только новости, и вновь, и вновь видела репортажи об одесской Хатыни. Как горит Дом Профсоюзов, как добивают тех, кто пытается спастись от огня, прыгая из окон. Одесса, её Одесса – город-герой, словно потеряла разом всё своё прошлое. В ликовании толпы было нечто запредельное, за которым уже нет ничего вообще, только тяжёлое, муторное небытие. Интернет бился от откровений, от лжи, от фобий, раздирающих единый русский мир.

Олеся легла, не закрывая глаз, и отчётливо поняла, что Олег спас её, потому что знал о трагедии. Он прочёл о ней тогда в кафе и ничего не сказал, потому что почувствовал –расскажи он правду, Олеся вылетела бы даже раньше, чем планировала...Точно замедленный взрыв, трудная догадка постепенно овладела девушкой – Олег уже на Украине. Не смотря на запрет на въезд мужчин из России, он – там вместо неё.
И Олеся снова, задыхаясь от слёз, стала смотреть репортажи в надежде увидеть
единственного человека, с которым она с радостью прожила бы жизнь. Долгую и счастливую.