Рассказцы
(из прозаической р е т р о п и с и «Песни для чтения»)
Сто рублей, упавшие с неба...
Выкорчевался унитаз.
Несколько месяцев он выкорчёвывался, раскачиваясь от чужого малейшего с ним соприкосновения и – между делом – буквально – пробивая сопротивление уставшего его сдерживать материала: бетона конца шестидесятых.
А сегодня утром выкорчевался окончательно – и теперь стоял посреди сортира, чуть в стороне от своего привычного места.
Место – зияющее дырой к нижним соседям – было ничем не занято.
Пришедшие по вызову дезовские сантехники – заглянули в пустоту и сказали, что работы по установке унитаза обойдутся хозяевам в девятьсот рублей.
Как минимум.
Шёл шестой или седьмой год последнего десятилетия прошлого века.
Строго говоря, даже тысячелетия...
У хозяев денег не было.
Почти совсем.
Они так жили уже лет пять – и понемногу привыкли, научившись воспринимать это как норму, и нисколько не боясь голодной смерти.
Для себя.
И для ребёнка.
А с недавних пор и для приблудившейся дворовой кошки.
Так вот, денег не было – и взять их было негде.
И не у кого.
Ведь было абсолютно неизвестно, когда их можно будет отдать.
Потому что хозяева не знали, когда к ним придут очередные деньги.
Да ещё в таком гигантском для них количестве как 900 рублей...
Впрочем, деньги к хозяевам регулярно приходили.
Мелкие-мелкие.
Такие, чтобы на них можно было прожить день, два, три.
Не больше...
Вечером жена пошла в дом напротив.
Там жила её знакомая, которой она помогала в писании и редактировании астрогомеопатической компьютерной программы.
Они познакомились несколько месяцев назад.
На ежегодной вологодской научной конференции.
Куда жена выбралась в первый раз.
На последние деньги.
Из Москвы...
Теперь они вместе работали – и встречались почти ежевечерне.
А ночью муж ходил встречать жену.
Приводя её домой.
Из дома напротив...
Вот и сегодня муж пошёл её встречать.
С неба падал мокрый снег.
Под ногами хлюпало и свистело.
Было без двадцати час.
По дороге домой жена успела рассказать мужу о том, что её новая знакомая, которой она обмолвилась о сломавшемся унитазе, посоветовала поговорить с сантехником, Юрием Яковлевичем.
Из соседнего ДЕЗа.
Дав его служебный телефон.
Вместе с устной характеристикой, явно не типичной для среднестатистического сантехника, пусть даже постсоветской поры: вежливый, предупредительный, совестливый, умелый...
Муж и жена миновали подземный переход – и вдруг – сквозь мелкий снег – оба увидели плавно и неторопливо кружащее в ночном, подсвеченном фонарями небе, нечто.
А нечто, вместо того, чтобы продолжить плавное кружение, неожиданно спикировало вниз – упав прямо на сапог жены.
Муж наклонился и поднял с земли, упавшее с неба.
Это была мятая мокрая грязноватая бумажка.
Мужу на миг показалось, что это сторублёвка – и он протянул бумажку жене, чтоб та его разубедила.
Но разубеждать не пришлось....
Когда они вернулись домой, жена постирала сторублёку.
Под краном.
С помощью кусочка турецкого мыла, купленного на вещевом рынке.
После чего повесила её сушиться, прикрепив старой, ещё доперестроечной деревянной прищепкой к одной из лесок — бельевых верёвок, протянутых под потолком в ванной.
На следующий день, ближе к вечеру, появился вызвоненный сантехник Юрий Яковлевич.
Вежливый, предупредительный, совестливый, умелый...
Молчаливый.
Осмотрел фронт работ.
Вкупе со скромным хозяйским жилищем.
А ещё через день – Юрий Яковлевич починил унитаз.
Встроил его, предварительно отмоченный в «белизне» хозяйкой, на место.
Вдвоём с похожим на клоуна добродушным напарником.
Взяв – как обещал – ровно сто рублей...
Кошка Мышка
Сначала она молча сидела на площадке перед лифтовой шахтой, между пятым и шестым этажами.
Через день спустилась к нам на пятый, присев ровно посредине лестничной площадки.
Словно решая, в какую сторону двинуться, какую из трёх квартирных дверей выбрать.
Так она просидела сутки.
А возвращаясь домой с колёсной сумкой, груженой самой дешёвой картошкой, купленной на продуктовом рынке, я обнаружил её сидящей перед нашей дверью.
Был конец сентября – и было очень холодно.
И на улице, и в подъезде, и в квартире.
В квартире, правда, было теплее.
Потому что на кухне имелась газовая плита брежневских времён, с четырьмя работающими конфорками.
Маленькая кошка, ещё котёнок, - сидела перед нашей дверью, молча наблюдая за движением лифта в шахте.
Сквозь ячеистую рабицу шахтовой ограды.
То поднимая мохнатую голову, то опуская – в зависимости от того, опускался или поднимался ухающий, словно филин, старорежимный лифт.
Встроенная шахта прозрачного стекла вместе с поднимающимся или опускающимся внутри неё лифтом внешне очень напоминала гигантский термометр.
Впрочем, это бросалось в глаза лишь со стороны улицы, над которой нависала наружная металло-стеклянная часть этой продолговатой конструкции...
Маленькая, примерно трёхмесячная кошка, сидела перед нашей дверью – и смотрела за движением лифта.
Вверх – вниз.
Вверх – вниз.
Наверное, ей было холодно.
Наверное, ей было голодно...
Жена вынесла кошке обувную коробку, проложив коробочное дно вырезанным по его размерам кусочком ветхой «мездры», завалявшейся в нашем узком, но таком вместительном коридорном шкафу.
А ещё – варёной картошки и питья.
Брать кошку я не хотел.
Ни эту, ни любую другую.
Во-первых, по причине аллергии на кошачью шерсть, неожиданно у меня возникшую после чернобыльского взрыва, прогремевшего за тысячу с лишним километров от Москвы, за восемь месяцев до рождения нашего сына...
Во-вторых, по причине хронического отсутствия денег.
В-третьих, по причине отчётливого нежелания нести ответственность ещё за чью-то жизнь.
Кроме тех, за которые уже и так полагалось.
Всем ходом предыдущей жизни...
Хотя в течение последнего года жизнь дважды предлагала мне обзавестись котёнком.
Причем, если в первый раз, котёнок предлагался очень чистенький, очень хорошенький и очень маленький, то во второй – предлагающийся мне жизнью котёнок выглядел не столь уж однозначно безупречным с точки зрения вышеозвученных позиций...
Кошка, сидящая перед нашей квартирной дверью, была намного запущенней, чем две её четвероногие предшественницы, несколько старше — и внешне далеко не красавица.
Но она сидела перед нашей дверью в холодном, продуваемом ветрами подъезде, и ждала, когда мы её возьмём.
- Это твоя кошка! – говорила мне жена.
А я в ответ молчал, как сидящая перед нашей дверью кошка.
- Ладно! – сказал я через три дня, когда на улице и в подъезде стало совсем холодно – если она сегодня не уйдёт, мы её возьмём.
Она не ушла – и мы её взяли.
Вернее, это сделала жена, взявшая её на руки.
И внесшая – внутрь квартиры.
Кошка благожелательно молчала.
Потом жена увидела, что по кошке ползают блохи.
Меня тут же отправили в специализированный магазин, где на предпоследние наши деньги я купил антиблошиный шампунь, сухой корм и кошачий туалет.
Антиблошиным шампунем под криво и неравномерно бьющем душем жена вымыла кошку.
Кошка благожелательно молчала.
Я даже немного испугался: вдруг она - немая?
Да и вообще, я ходил от кошки чуть в отдалении, а непосредственно ею занимались жена и девятилетний сын.
Я бродил чуть в отдалении, не решаясь окончательно приблизиться к бывшей уличной, точнее, дворовой беспородной кошке с пушистым двухцветным хвостом.
К нашей домашней кошке, которая уже была названа мною Мышкой.
Мышкой она была названа, потому что была серая.
Как мышка.
И потому что был Год Крысы (или Мыши) по Восточному Календарю...
К вечеру, на следующий день после того, как мы взяли кошку, я почувствовал, что нос мой основательно заложило.
Вдобавок я начал то и дело чихать.
Опыт подсказывал: вот она – пресловутая аллергия.
В связке со своими дражайшими симптомами...
Жена дала мне капли от насморка – и через десять минут остался только чох.
Три дня подряд, каждые три часа я закапывал себе в нос противонасморочные капли.
Без капель нос мой дышать не хотел.
А на четвёртые сутки капли перестали мне помогать.
Я по-прежнему засовывал в нос пипетку, но искомого облегчения не наступало.
Я стал задыхаться.
Теперь дышать дома я мог лишь после сделанных серийно приседаний.
Либо ещё в течение нескольких минут по их окончании.
На улице дышать было легче – и я всё время стремился туда.
Но как только я приходил домой – почти сразу опять начинал задыхаться.
Однажды ночью, вернувшись с улицы, когда все домашние уже спали, я присел на деревянное складное кресло, стоявшее на кухне.
Рядом, на табуретке, лежала спящая кошка Мышка.
А я не мог заставить себя даже погладить её.
Даже к ней прикоснуться...
Через двадцать минут нос привычно перестал дышать.
Самое настоящее отчаянье охватило меня.
- Кто же я такой, – проносилось внутри, – если не в силах погладить бывшую дворовую кошку?
Если не в силах дышать, когда она рядом?
Кем я окажусь, если невозможность дышать вблизи этой кошки, имеющей теперь имя и ставшей домашней, заставит меня от неё отказаться, выставив туда, откуда она взялась?..
И в этот момент я почувствовал, что умру, а Мышку улице не верну.
И согласился умереть.
И принялся умирать.
Я умирал.
Честно, сознательно.
Но, видимо, программа жизни имела в виду своё, властно продиктовав мне, ещё находящемуся здесь, необходимость задержать дыхание.
А когда воздуха перестало хватать совсем, - впустить его в себя.
Чтобы снова задержать дыхание....
Я был между жизнью и смертью.
Однако – с каждой новой задержкой дыхания – ближе к жизни.
Так продолжалось до утра.
Жена, эйфорически разбуженная мной, нашла какие-то нужные слова, которые я не запомнил, но без которых, мне кажется, вряд ли сумел бы вступить в новую фазу возвращающейся жизни.
Во всяком случае, нос мой меня (эпизодически) слушался и мне (отчасти) повиновался...
Часа через три потекли сопли.
Сперва еле-еле.
А затем...
Четверо суток они из меня вытекали.
Из меня, радостного и бессонного...
Рядом со мной лежали рулоны туалетной бумаги (чтобы вытирать сопли) и кошка Мышка (чтобы гладить...).
Стоит ли добавлять, что Мышка у нас прижилась, а моя аллергия на кошек улетучилась безвозвратно...