Жил-был Иван. Не дурак, нет. И вел себя пристойно, и умные слова говорил, и в щук говорящих не верил, и о рыбке золотой не мечтал. Но что-то в нем было не от мира сего: как Колька-чистоглазик всякому в глаза заглядывал, улыбался, верил во все; или как Пётр Кири́ллович Безу́хов в небо звездное взгляд устремлял, о чистоте и бессмертии души задумавшись; или словно Данилка Недокормыш букашку, по травинке ползущую, увидит, засмотрится на красоту, да и забудет про все на свете. И в душе от созерцания красоты природной песни сами собой рождаются. Застанет его мамка за таким занятием, да и бросит в сердцах: «Аль опять что в башку втемяшилось? Иди, лучше грядки вон прополи. Больше проку будет». А Ивану воспеть красоту земную и небесную хочется. И чтоб люди его услышали, чтоб прониклись... Так, бывало, и поет Иван негромко, в огороде копошась или еще какую домашнюю работу исполняя.
А за изгородью на соседнем огороде Варька-насмешница свои грядки обихаживает. Послушает, послушает Ванины песни, да и давай над ним посмеиваться: «Ты, что, Ваня, плачешь? Аль обидел кто? Или мамка лентяя кормить не хочет? Иль тоскуешь по кому? Не по мне ли часом?» - «Нет, Варька, это я песни пою» - «Так не слышит же никто. Ты, Ваня, на базар иди. Там дядька Семен, инвалид с того конца улицы, на гармошке мелодии жалостные наигрывает. Ему за это денежки в шапку кидают. А что тут задарма-то горло драть?». Послушался чистоглазик и пошел в следующий выходной на базар.
Видит, действительно, сидит у ворот дядя Сема да на гармошке наяривает. Перед ним шапка старехонька лежит, а в ней денежки. Невелика сумма, да все – прибыток. Встал Ванька рядом, кепку перед собой положил и запел. Одну песню спел, другую, следующую, а кепка все пустая. Да еще дядька Семен гонит прочь: «Ты, Ванька, в город иди, на ярмарку. Там таки же певуны шлындают. И театры есть, куда певунов этих приглашают и деньжиши им аграмадные за песни их платят. А тут тебе нече делать».
Ушел Ванька в город певунов искать. И вправду, ходят они на ярмарке по одному да по несколько, песни поют, общаются меж собой. Да ошибся немного дядя Сеня. Это раньше они шлындали каждый сам по себе. А ужо нашелся умный человек, создал для людей творческих, бедолаг неприкаянных балаган*. Получилось хорошо: и певуны пристроены в одном месте, там-сям не болтаются, и народ, развлечением привлеченный, денежку одну – другую, лишнюю в доход ярмарки несет. Да и люд талантливый обрадовался объединению, воодушевился, самоорганизовался, стал конкурсы разные проводить, победителям медальки раздавать и звания всякие величальные присваивать. Зажили певуны полноценной творческой жизнью.
Ваньку в балаган приняли, как родного. Петь научили складно да ладно. А затем и способности оценили: грамотками разными наградили, звание птицы певчей дали; наверх подняли, что б за другими смотреть и лучших певцов выглядывать. Вдохновился Ванька на новом поприще, планы творческие обдумывать начал. А тут еще предложение ему сделали приятное: «Мы, Ванька, названия песен твоих на отдельной вывеске поместим, так сказать, произведем промоушен, т.е. прямо в уши народу песни твои направим. Но, Вань, услуга платная. Что получится - не знай, но денежку впредь положи». Вспомнил Ванька дядю Сеню, который с утра, прежде чем играть, сам в шапку денежку клал, а там глядишь, люди, намек понявши, туда же и свои подкидывают. Согласился Ванька на промоушен. Да только у народа, видать, жизнь и так сплошная песня. Зачем ему еще Ванькины слушать? Зато театральные зашевелились, концерты Ваньке заказывать начали. Только денежки-то не Ваньке, а с него требуют. За одну песню столько просят, сколь от продажи билетов на один ряд получат. Тугой Ванька насчет дел коммерческих, а и то сообразил, что при таком раскладе он сам свой концерт «по крышечку» оплачивает. Театральные даже при пустом зале свой прибыток за счет Ваньки получат. Даже если он в пустом зале петь будет. Да что в пустом, и вовсе может не петь, это уж его дело... Обиделся было Ванька, да узнал от своих сотоварищей, что и в других царствах, и в тридесятых государствах такие же балаганы существуют и по таким же порядкам живут. Ну что ж, махнул рукой Ванька, живут и пусть себе живут.
А в балагане всё чередом идет: кто шибко крутится, да поет на разные лады, кто так себе прохлаждается. Словом, каждый – в меру своих способностей обустраивается. Бывают и такие, что заглянут на минутку в балаган иль среди зрителей потолкаются, песен наслушаются ... и след простыл. А потом в землях иных незнаемых те же песни поют, но уже как свои. Поди, узнай, что там этакое лиходейство творится. А и узнаешь, так те отвечают: «Вы поете: во поле березонька стояла... люли, люли стояла. А мы поем: во лесу сосеночка стояла... е-е-е там стояла». Поди возьми их за медный грош.
А то еще пропоет кто душевно в балагане: « А у нас во дворе...», другой свое исполнит: «Прощай, прощай..», а третий: «Наверное, ты ждешь, что вновь тебя я позову...». Четвертая исполнит ею сочиненное: «одна дождинка еще не дождь, одна снежинка еще не снег» и пятая тем же манером: «Я тебя подожду, только ты возвращайся скорей». А кто-то умный, послушав их, объединит все воедино – вот тебе, пожалуйста, готовое либретто. И спустя некоторое время, глядишь, в главном театре грандиозная опера состоялась на душещипательную тему о неразделенной любви, где:
Он. «Приходил я сюда, но звучало в ответ и не то, чтобы «Да», и не то, чтобы «Нет».
Она. «Одна дождинка еще не дождь. Одна снежинка еще не снег» ... «взгляну иначе, и станут главными слова, которые пока ничего не значат».
Он. «Прощай, среди зимы среди снегов никто мне лета не вернет. Прощай и ничего не обещай и ничего не говори».
Она. «Ты смотрел на меня, ты искал меня всюду ... А теперь тебя нет ... Я хочу, что б ты был и все так же смотрел на меня».
Он. «Наверное, ты ждешь, что вновь тебя я позову. Поверь нам ни к чему с тобой встречаться вновь, когда ... прошла любовь».
Публика, слушая, слезы льет. Артистов - на бис. Автору, чужие слова собравшему, - рукоплескания. А он овации благосклонно принимает и балаганных авторов в упор не видит. Потому как птица высокого полета, не кенарь какой-нибудь.
А Ванька, знай себе, вовсю старается, мэтров почитает, мастерство повышает. Надеется соловьем запеть, востребованным стать, трудами своими жизнь и себе и мамке улучшить. Да только что-то не впрок труды получаются. Кругом платить надо, а заработков – шиш. Грамоток, медалек – тьма, а доли счастливой нету. Отощал, пообносился Ванька... И решил он после Новогодия домой податься, пока еще ноги носят.
А в деревне мамка и по дому, и по огороду одна. Тоже без сыновней помощи упесталась. Впору по весне во сырой земле не грядки копать, а могилку. И тут, надо же, Иван перед Рождеством явился. Обрадовалась мать сыночку родному, кровинушке своей. Всплакнула лишь, что тощой стал, как тростиночка осенняя, усох, даже и не от ветра, от сквозняка качается. За стол посадила, угощать взялась. А угощенье-то... что мыши не доели.
Сели, поплакали в холодной избушке. Пошарил Иван в старом сундуке, медными полосами окованном, свечку нашел, засветил. Уютнее в избе стало. Взял топор и пошел в сад кусты, его заполонившие, да яблони засохшие рубить. Да что рубить-то: дерево стоит, а Иван вокруг него качается, с каждым взмахом топора чуть не падает. Взмок с непривычки, руки трусятся, ноги дрожат. Глянул в небо ночное бездонное, а там звездочки сияют, месяц тонкий над землей подковкой склонился. Вспомнил Ваня мечты свои наивные - слезы на глаза навернулись. И тут звездочка одна засветилась вдруг ярко, лучами заиграла. Или из-за слез все это? Но как-то посветлело в старом запорошенном саду. Душа Ванина вдруг обмякла, будто теплее стало. Подумалось - жизнь-то не кончена. Дожить до весны, а там огород возделать, сад новый заложить, и жизнь наладится.
Принес кое-как охапку дров, печку затопил. Отогрелись с мамкой у печки, на сон потянуло обоих. Сморились. Кто-то в дверь постучал. Робко так, неуверенно. Ваня веки отяжелевшие приподнял еле-еле, глядит - дверь открывается, и ангел небесный в избу входит, словно на облаке парит:
- С Рождеством Христовым, люди добрые.
А голосок такой звонкий, словно девичий. У Ивана - думка печальная в полусонном мозгу: «Коляда... угостить надо... нечем». А ангел низенько так над полом к столу подплывает и из узелка, что в руке держит, на стол грибки и огурчики соленые выставляет. Лепешки, яички и картошечку, вареные, горячие еще, выкладывает. Повернулся к огню, и показалось Ивану, что глаза-то у ангела Варькины.
*балаган (от персидского - верхняя комната, балкон) — временная постройка на ярмарках и народных гуляниях