рассказцы из ретрописи
Меня тогда ещё не было.
Вернее, уже был, но ещё не родился.
А мои будущие Папа с Мамой гуляли по Москве.
Разговаривая.
Мама и Папа были тогда студентами разных институтов.
Познакомились же мои грядущие родители несколько раньше.
Когда мужская и женская школы (в лице своих взрослеющих питомцев) стали искать легальные пути сближения, приведшие в итоге к организации совместных тематических вечеров...
Познакомились, когда оба учились в девятом классе.
Хотя жили на одной улице, в домах напротив, каждый со своих пяти лет.
В общем, гуляли мои будущие Папа с Мамой по городу-герою, которому это звание присвоили намного позже, и разговаривали.
И зашла у них речь о том, как назовут они своего ребёнка.
Когда тот явится на свет.
Зашла, чтобы моментально завести в тупик.
Обоих.
Ибо ни одна из двух сторон, оказывается, об этом не задумывалась.
Впрочем, выход из тупика нашёлся почти сразу.
Папа огляделся - и увидел на ближайшем рекламном щите (или тумбе) весёленькую афишу, на которой значилось: «Гастроли французской эстрады. Серж Де ВалерА».
- Вот, – сказал Папа, – и ответ на вопрос о том, как мы назовём ребёнка. Если родится мальчик – он будет зваться Серж. Ну а если девочка – то ВалерА. ВалЕра. В смысле, Валерия...
И родительская прогулка продолжилась под знаком объединившего Папу с Мамой марксизма-ленинизма: ведь одну сторону звали Марк, а другую — Лена...
Через несколько месяцев — московским вторничным утром, отметившим дюжину суток со дня триумфальной кубинской революции, совершённой молодыми барбудос, в канун Старого Нового года, родился я.
Папа в это время находился в военном лагере, на сборах.
От своего мирного института.
Получая чин младшего лейтенанта советской армии.
Исключительно для того, чтобы впоследствии не иметь с несокрушимой и легендарной никаких пересечений.
В город Козельск, где базировался военный лагерь (правильнее сказать – лагеря) отправилась поздравительная телеграмма из Москвы, информирующая Папу о моём рождении, а заодно дающая ему драгоценную возможность быть откомандированным сроком на три дня в расположение предсказуемо разросшейся семейной ячейки.
Мне было две недели, когда здорово уставший от холода и дороги Папа приехал на свою короткую побывку.
Войдя в квартиру, Папа первым делом собирался увидеть Маму и меня.
Но не увидел.
Потому что Мама меня в это время купала — и дверь в ванную была закрыта.
Папа намеревался пройти в ванную.
Но Бабушка не пустила, мотивируя отказ антисанитарностью тех условий, в которых Папа вынужденно и продолжительно пребывал.
Что автоматически повышало риск инфекционного заражения всяческого рода вредными бациллами, особенно опасными для здоровья младенца и его кормящей матери.
Требовалось вредные бациллы с себя смыть.
Но ванна – правильно! - была занята.
Ибо в ней кормящая мать купала двухнедельного младенца...
- Угу! – сказал серьёзно вымотанный Папа, присел на кухонную табуретку – и сразу крепко уснул.
Здесь же, в спящем виде, его и обнаружила Мама.
Наконец-то вышедшая из ванной с завёрнутым в махровую розовую простыню мной.
Обнаружила – и смертельно обиделась, что Папа, приехавший навестить жену и ребёнка, вместо этого спит в кухне на табуретке.
Папа был разбужен, пристыжен и отправлен в ванную.
Когда он оттуда выбрался – состоялось примирение, по итогам которого Папа взглянул на меня и поинтересовался у Мамы:
- Ну и как мы его назовём?
- Уже назвала. Как ты хотел.
- Я? А как я хотел? – аккуратно спросил Папа.
- Если мальчик, то Серж! – сказала Мама
И добавила, обращаясь к сопящему мне.
Словно за поддержкой:
- Да, Серёжик?!
ПРОГУЛКИ ПО КРЫШЕ
- Люди добрые, смотрите, что делается! – ревя во всю глотку, я цеплялся за кожаные сидения, хватался за металлические поручни поверх их спинок и яростно рвался продолжить своё пребывание в салоне двадцатого троллейбуса, подъезжавшего к остановке.
- Ребёнка в сад ведут! – истошно орал я, вызывая смешанные чувства у пассажиров и откровенный ужас у Дяди, которому впервые – по дороге в институт – было поручено отвести (а точнее, отвезти) меня в детский сад.
Детский сад, куда меня отдали, когда мне исполнилось три, находился от нашего дома далеко, на Садовом Кольце, между станциями метро «Маяковская» и «Краснопресненская».
Зато он располагался довольно близко к Дедушкиной работе.
Поэтому чаще всего в детский сад я отправлялся на персональной машине, полагающейся Дедушке как Большому Начальнику.
Сначала Дедушка забрасывал в сад меня, а потом уже ехал на работу.
Или – наоборот – если Дедушке на работе требовалось быть пораньше, он сначала держал путь туда, а уже следом - сменный водитель (Коля Мукомолов, которого я считал Мухоморовым, или Борис Гаврилыч, впоследствии оказавшийся Борисом Григорьевичем) завозил меня в сад.
Но иногда Дедушке с утра нужно было куда-то в другое место – и кто-нибудь из Старших Родственников вёз меня в детсад на троллейбусе.
Обычно – Бабушка, трудящаяся у себя на работе посменно.
Такая служебная деятельность подразумевала и суточные дежурства, и полусуточные, при этом давая некоторые возможности для использования во благо семьи свободное от себя время...
Однако все хозяйственные семейные ниши Бабушка закрыть не могла.
При всём желании и крепчайшей крестьянской закваске...
Собственно, из-за этого и возник в моей жизни такой социальный институт как детский сад.
В который ходить (и ездить) я категорически не желал.
Тем более, что меня укачивало.
И в Дедушкиной персональной машине, и в общественном троллейбусе.
В любом городском наземном транспорте, исключая трамвай.
А в электропоезде метро (да и в обычной пригородной электричке) ездить я любил.
Но добираться от нашего дома до детсада посредством метрополитена всея Москвы было бы крайне утомительно.
Не говоря уже о пригородной электричке, вариант с которой не проходил даже теоретически...
Впрочем, оставлять меня дома всё равно было не с кем.
Мой первый детский сад запомнился мне смутно: несколько имён и фамилий.
Общая спальня, где моя кровать стояла рядом с постелью черноволосой красавицы Светы Дроздовой.
Света, тронувшая моё сердце сразу, видимо, подспудно заставила меня запомнить не только её имя и фамилию, но и то, что регулярно мы обменивались неофициальными визитами.
Чаще в девическую Светину кроватку перебирался я – и мы лежали, взявшись за руки.
Молча.
На протяжении всего тихого часа, словно подчиняясь магии этого странного названия...
Года через два с половиной случилась у меня и другая постельная сцена.
Эпизодическая и однократная.
Мне доставили мою троюродную сестру, одесситку Ларису.
Из Москвы да в Подмосковье – прямо на (государственную Дедушкину) дачу.
Нас познакомили – и мы тут же схватились за руки, и не захотели расцепляться.
Даже, когда подоспело время сна.
Не дневного – ночного...
Нас пытались разлепить взрослые.
Словесно.
Но мы держались.
Держались за руки – и добились того, что нас положили вместе – на две примыкающие вплотную одна к другой казённые кровати с панцирными сетками.
На веранде второго этажа.
Так мы и уснули – взявшись за руки.
А когда я проснулся – рядом никого не было.
Это Старшие Родственники постарались, чтобы сладкий детский разнополый сон сложился максимально гигиенично...
У Светы Дроздовой папа был военный капитан, пограничник.
Он забирал Свету из детского сада, приходя за ней в форме.
Майской весной, незадолго до того, как детсад переехал на дачу, в Чёрную Грязь, его дирекция устроила добровольно-принудительный родительский воскресник по благоустройству дачной детсадовской территории.
Мама и Папа захватили меня с собой.
Капитан Дроздов, которого я не узнал по причине его ковбойки и техасов тоже принял участие в воскреснике, и тоже захватил с собой ребёнка.
И жену.
Другие немногочисленные родители прибыли налегке, без чад, чем весьма порадовали меня и Свету, надеющихся весь долгий выходной день провести наедине.
Отдыхая на фоне вкалывающих предков.
Однако родители рассудили иначе – и опять захватили нас с собой.
На этот раз - в близлежащий лес, на родник.
А по дороге Папа с одетым в штатское капитаном Дроздовым обнаружили бомбу.
Настоящую неразорвавшуюся фашистскую бомбу.
Или мину.
И ничего лучшего капитан погранвойск и младший лейтенант запаса не придумали, как тоже захватить эту бомбу (или мину) с собой.
Чтобы, чуть погодя, взорвать её, проклятую, вдалеке от людей, в каком-нибудь открытом поле.
Лишь бы никто не подорвался, наткнувшись в лесу на это лежачее безобразие....
Бомбу (мину) укутали в Папину коричневую куртку от старого лыжного костюма, в котором он щеголял на воскреснике, и понесли взрывать.
Бомба (мина) весила немало, посему её несли по очереди: то капитан Дроздов, то Папа.
Шествие, продлившееся несколько часов (открытого поля вблизи не наблюдалось) замыкали перепуганные жёны и счастливые дети....
Безлюдное поле - в конце концов - всё-таки обнаружилось, предоставив капитану Дроздову и Папе привести задуманное в действие.
Жёнам несколько расслабиться, а нам со Светой традиционно взяться за руки...
Через месяц детский сад переехал на дачу.
В Чёрную Грязь.
Вместе со мной, но почему-то в отсутствии Светы.
Да и я на детсадовской даче не задержался.
Пару недель спустя, приехавшая в будни на Дедушкиной машине проведать меня Бабушка меня же и забрала домой.
Не прошло и получаса с момента приезда.
Настолько моя антисанитарность бросилась ей в глаза.
Чёрная Грязь – одним словом.
Точнее, двумя...
Из-за того, что Дедушкина работа находилась в непосредственной близости от детского сада (а может, и вне связи с этим) посещения Дедушкиной работы, куда я попадал вроде бы и не так часто, воспринимались мной, скорее, как нечто повседневное, чем что-то праздничное.
Хотя бывал я там с удовольствием, перманентно купаясь в благожелательности, которую расточали мне и Дедушке все встречные-поперечные.
Начиная нежно улыбающимися девушками-милиционершами, поставленными в дверях проверять пропуска.
У всех.
Кроме Дедушки.
А шестиэтажное длинное здание, состоящее из двух разностильных половинок, представлялось мне громадиной.
И чтобы не потеряться в ней, я придерживал Дедушку за полу его пиджака.
Дедушка же всё время норовил убежать вперёд, не боясь сбиться с пути и потерять ориентировку в пространстве...
Как правило - Дедушка вёл меня в свой кабинет, где выдавал пачку белой бумаги и массивные карандаши (для разноцветных начальственных резолюций?), которыми я с упоением рисовал.
Пока Дедушка решал какие-то дела с подчинёнными или разговаривал по телефону.
Тем временем Дедушкина секретарша приносила из буфета чай и бутерброды.
Чтобы мы с Дедушкой могли перекусить...
Водил меня Дедушка и в разные редакции, и во всякие аппаратные.
В одной из них по Дедушкиной просьбе я даже прочитал наизусть нравоучительный стишок про Гришу, чьи карманы ломились от уймы ненужных вещей, но в которых не было «пустяка — носового платка!..»
Звук «р», произносимый мной с дефектом, обозначенным в логопедическом реестре как боковое «р» - в стихах про Гришу повторялся многократно.
Что и приняла на себя магнитная лента, записанная тогда оператором.
Коричневая лента, хранившаяся потом у нас дома, на верхней полке секретера в Большой Комнате.
Без малейшей возможности быть прослушанной.
Ведь магнитофона у нас – как и у большинства соотечественников - не водилось.
А когда он всё-таки возник - в качестве части комбайна, преподнесённого к шестидесятилетию Дедушке его подчинёнными сослуживцами, магнитная лента уже размагнитилась...
Тема подарков яркой праздничной ленточкой вплеталась в мою дошкольную жизнь.
Они мне полагались на день рождения, Новый год, 1 мая и 7 ноября.
В качестве подарка подразумевалась игрушка.
Желательно, мягкая.
В виде зверя.
Либо мяч.
Либо что-то из одежды.
Причём я рассчитывал на подарок от каждого Старшего Родственника.
И – небезосновательно.
На день рождения собирались гости.
Разумеется, взрослые.
По линии Бабушки – Баба Маня и Баба Настя.
По линии Дедушки: - дядя Юра, тётя Тамара, тётя Фима, Тётя Адя.
И тем, и другим я приходился внучатым племянником, но Бабушкины сёстры шли как Бабушки, в отличие от Дедушкиных сестры, брата, его жены и её сестры...
Врезался в память такой, несколько нетипичный, случай.
За пару недель до 7 ноября Дедушка пообещал сходить со мной в недавно открывшийся «Дом игрушки».
Но у Дедушки по причине директорской занятости всё никак не получалось.
А сроки поджимали.
Тогда он договорился с моей детсадовской медсестрой, что она сходит со мной в магазин – и я выберу подарок сам, по своему вкусу.
Мы вышли из ворот детского сада и пешком – через проходные дворы – довольно быстро добрались до места назначения.
А дальше я столкнулся с серьёзными непредвиденными трудностями.
Пресловутая проблема выбора встала передо мной, трёхсполовинолетним, во весь свой гигантский рост...
Выбрать я имел право лишь одну игрушку.
Мучительно захотелось реветь.
Потому что выбрать было невмоготу.
Свобода выбора подавляла...
И тогда я решил выбрать не мягкую игрушку, а какую-нибудь другую.
Пожёстче.
Чтобы обидно не было...
Чуть поколебавшись между грузовиком (машинки меня интересовали не слишком) и сборно-разборным пирамидальным московским Кремлём, я остановился на макете державной святыни.
Решающим аргументом посчитав такой: подарок преподносится мне отнюдь не на мой личный праздник.
На государственный, символом коего Кремль и является...
Кстати, о Кремле и подарках.
Съедобных (которые я и за подарки-то не считал...).
По работе Дедушке постоянно приходилась бывать на всевозможных правительственных мероприятиях и партийных съездах.
Оттуда (из Кремля и Кремлёвского Дворца Съездов) он каждый раз притаскивал мне «Апельсинные и лимонные дольки» - конфеты в жестяной вертикальной, обклеенной синей бумагой с рисуночками, коробочке.
Невесомая коробочка напоминала баночку из-под маринованных огурцов, радуя глаз (и руки) своей круглой лёгкой зеркальной крышкой.
Эти конфеты можно было принести лишь оттуда – из Кремля.
Вместе с другими, которые назывались «Клюква в сахаре», и тоже обладали изысканным (для не очень избалованного советского дошкольника) вкусом.
Что до выбора подарка самому себе – в аналогичную ситуацию я попал, когда Папа абсолютно неожиданно, перед обедом, забрал меня из детского сада (не этого, первого, а второго, в моей жизни и последнего).
Чтобы повезти в магазин «Детский мир», куда мы порой выбирались с Мамой (там, на верхнем этаже в продаже имелось тёплое мороженое!).
Где бы я мог сам приглядеть нужный мне подарок.
Любой.
Но – опять же – всего один.
И – снова – возникла проблема выбора, когда – после разъедающих душевных терзаний – я выбрал защитного цвета румынский пыльник.
В него был одет белолицый невзрачный манекен, изображающий мальчугана моего возраста.
Плащ этого манекена мне и достался.
Снятый с него продавщицей, на груди которой сиял комсомольский значок.
Выбор в пользу плаща я сделал, повинуясь ощущению, что я уже взрослый, раз мне доверили столь ответственное самостоятельное решение, а стало быть, я просто обязан выбрать вещь стоящую, полезную, целесообразную...
Нечто подобное произойдёт со мной, двенадцатилетним, в пионерлагере «Артек», всесоюзной детской здравнице, когда в канун окончания майско-июньской смены нас, пионеров десятого отряда дружины «Кипарисная», повезут на экскурсию по ЮБК – Южному Берегу Крыма.
В курортном городе Ялта пионервожатые предложат нам купить сувениры для дома.
Я и куплю.
Русско-английский словарь.
На семьдесят пять, что ли, тысяч слов.
Габаритный, тяжеленный.
За пять рублей, ноль-ноль копеек (англо-русский-то семидесятипятитысячник мне к тому времени уже успеют подарить Старшие Родственники).
А на покупку ковбойской шляпы денег у меня – увы – не останется...
Однако это будет уже потом, в моём школьном детстве....
Поход в «Детский мир» с Папой ознаменовался для меня и посещением ресторана.
Вроде как метрополитен, да слегка иначе.
«Метрополь».
Где был метрдотель...
Папа явно хотел произвести на меня ошеломляющий эффект.
Нетрадиционными действиями.
Впечатлить, разбив изжившие (временно) себя собственные поведенческие стереотипы.
По крайней мере, если иметь в виду его привычные отношения со мной.
И ко мне.
Папа старался выглядеть чрезвычайно положительным, лишённым хулиганских черт.
Особенно в свете назревающего развода с Мамой.
Назревающего, но так и не состоявшегося...
Свобода выбора, предоставленная мне в тот день, касалась и ресторанного выбора.
Официант в клоунской жилетке и с артистической бабочкой на шее принёс меню.
Папа кивнул в мою сторону – и меню оказалось у меня в руках, перед еле-еле умеющими читать глазами:
Кеу-рео-пе-атка (куропатка), две бутылки лимонада и чёрная икра - таким был мой самостоятельный выбор.
Чёрная икра – это да!
Бутерброды с ней мне делала Бабушка.
Чёрная была совсем не то, что красная, вкус которой я тоже знавал...
Выбором своим я остался доволен – здоровский заказ!
Вместо навязшего на зубах всегдашнего детсадовского обеда!
Никакого первого!
Никакого второго!
Даже никакого компота из свежих сухофруктов!
И – уж точно – никакого питья рыбьего жира перед едой!..
Детский Сад на Садовом Кольце я почти не помню.
Не помню интерьера, не помню лиц, не помню игр.
Но хорошо помню, что все наши прогулки проходили на крыше.
Соседнего с детским садом дома.
Сначала нас, парами, приводили туда и запускали в подъезд.
По узкой винтовой лестнице, гуськом, воспитательницы вели нас вверх, где на крыше была оборудована детская площадка для гуляния.
- Почему ты не любишь ходить в детский сад? – спрашивали меня дома Старшие Родственники.
- Потому что там заставляют строиться в пары! – отвечал я.
Насильно строиться в пары я не любил.
А вот прогулки по крыше меня привлекали.
Очень-очень!
Вы спрОсите:
- Чем?
Нет, вы не спрОсите.