Не зря я сегодня зашел в офис к Карине. Прочитав мои стихи, она предложила опубликовать их в каком-нибудь местном немецкоязычном издании.
– По крайней мере, парочку стихотворений мы точно опубликуем. – подмигивая мне, с оптимизмом заявила она.
– Что ж, я не против, – послушно согласился я
– И, кстати, сегодня вечером в литературном кафе пройдет конкурс литераторов. Адрес я тебе напишу, сходи, поучаствуй. Правда, все авторы местные австрийцы, но ничего, как говорят в России, – главное не победа, а участие.
«Откуда она знает этот девиз», – подумал я, вновь согласившись с ее предложением.
– Хорошо, я схожу.
«Ах, да, – продолжил я свою мысль, – Австрия в свое время прошла школу юмора советского солдата. Тут тоже были наши… А может все еще более прозаичней, и русским пословицам Карину научил её парень из Санкт-Петербурга. Может быть, не берусь утверждать».
Вот адрес, – сказала она, протягивая мне листок, – спроси Верену и Кристофа, их группа организует сегодняшний вечер.
Волнуясь, я стал готовиться к предстоящему сражению. Читатель, вероятно, подумает, что я стал наизусть заучивать свои стихи и поэмы на немецком языке, читать их вслух, судорожно редактировать тексты. Но нет. Взяв свои бумаги, скрутив их, словно свиток ваганта, я отправился в общежитие, где жили мои знакомые. Не найдя ничего выпить и покурить, кроме продирающего легкие табака, скрученного в обрывок какой-то немецкоязычной газеты, я отправился в поисках кафе, представлявшимся воображению приютом для странствующих поэтов. Так как денег с утра у меня не было ни цента, я пошел пешком. Кафе располагалось в центре Линца, в старинной его части. Возможно, где-то именно тут кельты основали поселение и назвали его Лентос, которое затем в военно-оборонительных целях освоили римляне, исказив название до неузнаваемости, придав ему более поэтическое звучание – Ленция. Со временем город стал называться коротко по-немецки – Линц. Вполне симптоматично – в годы аншлюса он стал образцовым городом Третьего Рейха.
Отыскав литературное кафе, расположенное на одной из улочек Старого города, я вошел внутрь. Внутреннее убранство кафе на первый взгляд ничем не отличалось от многих других городских заведений. Сразу у входа находился бар. В глубине кафе располагалось просторное помещение, вдоль стен которого, стояли деревянные столы и стулья, а в углублении возвышалась небольшая, хорошо освещенная сцена. Все выглядело достаточно уютно. Вскоре отыскалась Верена. Мы поприветствовали друг друга и разговорились. Оказывается, Карина предупредила ее о моем приходе. Я узнал от нее, что участники будут состязаться в различных литературных жанрах – от поэзии до прозы. Из иностранцев буду один я, остальные жители Линца и предместий.
– Да это же турнир вагантов! – неожиданно воскликнул я.
– Вы сказали! – рассмеялась девушка в ответ. – Только в Австрии и в Германии вагантов принято называть шпильманами. Но вы можете, если вам угодно, называть себя вагантом. Кстати, а как в России зовутся ваганты?
«Хороший вопрос», – подумал я, не зная, что ответить на него. Пока я вспоминал всевозможных персонажей из русско-кавказского фольклора, Верена стала раскладывать по столам какие-то буклеты, одновременно общаясь с кем-то из подошедших официантов.
Если английские ваганты – это менестрели, французские жонглеры, а немецкие шпильманы, то я так и буду зваться – вагантом – «странствующим», так как за годы скитаний по землям Европы я вдруг осознал, что начало моих странствований уже давно позади, а финал скрыт за бескрайним, недоступным земному взору горизонтом.
– Ну, вы вспомнили, как в России именуют вагантов?
– Вагантами, – непринужденно ответил я.
Девушка удивленно посмотрела на меня сквозь толстые стекла очков и весело рассмеялась. После этого я уже не чувствовал себя скованно, хотя волнение продолжало накапливаться. И это было даже не волнение, а некое возбуждение, какое бывает перед боем или важным экзаменом.
Наконец, зрители и участники стали собираться. Вскоре помещение было заполнено до отказа. После оглашения приветствия гостям, начались чтения. Словно кадры киноленты проносились у меня перед глазами, погруженные в свои писания лица линцерских авторов. Я заметил, что в зале царила некоторая скука и в то же время, ожидание чего-то неожиданного. И вот, неожиданно появился я. Никто не ждал увидеть здесь в логове австрийских графоманов (прошу прощения, возможно среди них были и профессиональные литераторы, мне сложно судить, но в таком случае, я буду вынужден признать, что сражался с самыми что ни на есть серьезными соперниками… однако я забегаю вперед) – русскоязычного боксера, пишущего стихи на немецком языке. Меня встретили загадочными, слегка удивленными взглядами. Разложив перед собой свои письмена, я оглядел публику и заговорил на языке Гете и Хайдеггера с заметным русским акцентом:
– Приветствую вас! Скажу вам, что мне, наверное, проще выступать на ринге, чем сейчас перед вами…
Зрители с недоверием разглядывали меня, ожидая, вероятно, не самой удачной для меня развязки.
Я вкратце рассказал о себе, о том, что побудило меня попробовать писать на иностранном языке, откуда я пришел и, чем собираюсь поделиться с ними. Затем я начал читать. Я прочитал им стих, который назывался «в поисках Грааля» («AUF DER SUCHE NACH DEM GRAL» 6.10.2004). В моей памяти отрывок из него звучал так:
Ich gehe fort...Wohin? Egal!
Nach Norden und nach Westen...
Ich werde suchen Seinen Gral,
lass Leute mich vergessen.
Da der Ritter Titurel
erschafft die Grosse Stadt –
majestaetische, ohne Fehl –
si heisst – Monsalvat!
В переводе это означало: «Я ухожу. Все равно куда. На Севере или на Востоке я буду искать Грааль. Пусть люди забудут обо мне. Там, куда я держу путь, Странствующий Рыцарь Титурэль воздвигает величайший Город по имени Монсальват…»
И тут мной овладело чувство, которое являлось ко мне, когда мне хотелось написать что-либо сверхважное, без разницы на каком языке. Я читал, понимая, что мои вещи явно не дотягивают до высокой литературы, но мысль, облеченная в несложную форму, была искренней и обнаженной, как сталь рыцарского меча, рассекавшего полночную мглу. Я прочитал еще с десяток стихотворений и уступил место следующему по списку любимцу муз. Наконец, пришло время определения финалистов. Главным критерием оценки выступлений являлся выбор зрителей. Кому из участников доставалась большая доля аплодисментов, тот и побеждал, проходя в финал. Определял уровень силы аплодисментов специальный прибор под названием «шумомер» или «Schallpegelmesser» на немецком. В результате, оказалось, что больше всех ладони зрителей нашумели в пользу нескольких участников, в число которых, к большому моему удивлению, попал и я. На доске безнадежно поблескивало, начертанное мелом слово – финал.
Я вспоминал, что в мыслях говорил Аннете, там, на берегу Восточного моря или Ostsee, как называла его она. Я говорил ей, прощаясь с ней навсегда…
… Первый миг любви – есть подлинное счастье и воспоминание о нём, – просветляющее душу наслаждение, но и, сводящее незрелый разум с ума, чувство.
Он вспомнил её, и в этом была драма его любви. Тепло её души ворвалось в него, отогревая оледеневшее от страданий и одиночества сердце. Одновременно тоска и радость охватили его. Радость по воскресшей из небытия любви и тоска о неизбежной разлуке с той, что даровала ему мгновения покоя. Он боялся потерять её, а с ней, те драгоценные ощущения, которые он испытывал, когда-то очень давно, которые превращали его жизнь, его детство в светящийся океан счастья.
О, это лишь утешение перед ожидаемой тоской, прелюдией приближающейся разлуки. Утешение, возрастающее в самозабвении и открытости сердца всему тому, что должно было всколыхнуть его, подобно разрывающим береговую гладь, волнам…
Теперь я рассказывал им, людям, сидевшим напротив сцены, историю моей встречи, которая казалась для них сказкой, нереальным мифом. Хорошо, что моя история была лишь мифом для них, иначе бы они не смогли в нее поверить. А в сказку люди охотно верят и это замечательно. Я делился с ними сокровенными чувствами на их родном языке, и они понимали меня. Они слышали, звучавшее из моих уст имя, видели ее сияющую тень, оставшуюся там, на Севере, у порогов спящей Скандинавии.
Я пел им о неусыпающем Германском мифе, о моем Асгарде, о воскресших валькириях, и они слышали меня.
… С разлукой, мир вокруг поблек. Мир вновь стал обыден, а в этой обыденности – смертельно опасен для души.
Но в сердце уже цвел тот Цветок, – семя которого было принесено из сада Небесной Обители одной из воплощённых дочерей Валькирии…
… Зал поочередно упражнялся в овациях. Буду откровенен – ни о какой победе я и не помышлял. Мои мысли находились сейчас далеко, там, где я оставил их несколько месяцев назад, тех бесконечных месяцев…
Я вернулся в себя, когда произнесли мое имя, когда зал стало трясти, не то от хохота, как мне казалось, не то от восторженных криков. Schallpegelmesser зашкаливало. Аплодисментов по мою душу (измерявшихся в децибелах) оказалось больше, чем у остальных финалистов, а это значило, что публика выбрала своего победителя. И им был я.
Особенности конкурсов в том, чтобы дарить победителям призы в виде грамот, кубков, статуэток, банковских чеков и других приятных вещичек, а мне вот подарили огромный вязаный чулок, примерно такой, какой носила Пеппи Длинный чулок. Помните эту историю? Да, полосатый вязаный чулок, до верха наполненный монетами, пожертвованными самими зрителями в фонд победителя.
«Что это? Как я это унесу?» – подумал я сразу после того, как мне вручили эту странную, но необыкновенно приятную вещь, позвякивавшую в своем теле монетами разного достоинства.
Я предложил угостить всех оставшихся в зале гостей вином или пивом, но мой искренний жест не был оценен по достоинству, люди отказывались пить за чужой счет. Зато не отказались организаторы турнира, но и то, как мне показалось, чтобы поддержать компанию. Общаясь с новыми знакомыми, я не заметил, как выпил свой бокал вина, а следом и бокал Верены, которая до этого упорно отказывалась пить. Поняв, что совершил оплошность, я предложил ей новый бокал, но она, едва скрывая недоумение, вежливо отказалась. Мне до сих пор неудобно перед Вереной за тот выпитый бокал вина, хотя после этого вечера я больше никогда о ней не слышал. Я бы поднял тост за тебя, Верена, но простое вино не заменит вина жизни, ставшего мне единственным питьем на свете. Я бы задержался еще ненадолго, чтобы рассказать тебе о том, что чувствует жаждущий странник, утоливший на миг свою вечную жажду…
Но в тот момент я на всех порах уже спешил в свое холодное логово, чтобы разбудить других волков, оставшихся в этот день без пищи и питья. В общей сложности мы насчитали что-то около семидесяти евро, позволившие нам отпраздновать победу моей лиры над шпильманами Восточного рейха и прожить следующий день, не думая о послезавтра.
Я был рад тому, что судьба доставляла мне в те дни не только отрицательные сюрпризы, но хоть и редкие, зато весьма приятные, – как эта моя победа в сражении под Лентосом.