Ночь навалилась на комнату невесомой периной. Веки отяжелели, строчки поплыли. Вот книга выпала из рук, ресницы, прошелестев пушистым веером, сомкнулись, и в комнате наступило Морфеево царство.
«Полночь...», – сообщили настенные часы, понизив голос. Они были деликатными и не хотели разбудить свою хозяйку, чьи длинные локоны сонно разметались по подушке.
– Глупости всё это, глу-по-сти! Можете прокричать про эту самую полночь, она всё равно не услышит!
Это ещё кто? Вот скрипучий. Да это же старый шкаф! В сказках всегда водятся старые шкафы, которые скрипят по любому поводу.
– Разве я виноват, что скриплю? Купили-то меня когда. И, заметьте, в то время я вовсе не был скрипучим.
– Ах, как вы изменились, mon cher, как вы изменились. Впрочем, мы все изменились, – вздохнула деревянная, вся в завитках, тумбочка и, словно в подтверждение, качнулась на своих тонких изогнутых ножках. А французские слова...тумбочка частенько произносила их, намекая этим на своё якобы французское происхождение. Может, это и было правдой, кто знает?..
– Да, мы не молодеем, – согласно продребезжало старенькое фортепиано. Оно ещё помнило те времена, когда люстра вспыхивала от радости, отражаясь в его глянцевой крышке. Теперь лак потускнел, потрескался, и фортепиано выглядело не лучшим образом, увы.
– Перестаньте стонать! – возмутился шкаф. – Я вот не чувствую своего возраста. А мой скрип... кому не нравится, пусть не слушает!
– А не поговорить ли нам о чём-то интеллектуальном, – вступил в беседу вальяжно разлёгшийся на столе ноутбук.
Но ему никто не ответил. Вещи его недолюбливали. Выскочка, всё-то он знает! А копнуть поглубже... Один шкаф собрался было что-то сказать, но передумал и только хлопнул вечно распахивающейся дверцей – бумс!
Тишина повисла в комнате грозовой тучей. Казалось, вот-вот полыхнёт молнией давно назревающая ссора, как вдруг заговорил всегда молчаливый сборник поэзии.
– Друзья, – сказал он, и нежный голос его зазвучал торжественно, – хочу сообщить вам, что наша хозяйка, она...
– Что?! – хором спросили вещи, даже ноутбук спросил. Эти вещи, они ведь ужасно любопытны. Как, вы этого не знали? Поверьте, это так! Думаете, стоит себе шкаф в углу и стоит? Нет, он внимательно слушает, запоминает. А зеркало...ох, с каким интересом следит оно за своими хозяевами! А потом от души сплетничает с позабытыми на трюмо перчатками – вы этого не знали, нет?
– ...дело в том, что наша хозяйка...
И тут сборник поэзии проговорил что-то очень тихо. Но вещи расслышали.
– Чушь какая! – первым отреагировал на новость шкаф.
Но платья в шкафу радостно зашуршали. Если это правда, их наконец вытащат из унылой темноты и начнут примерять, то одно, то другое...Как это чудесно, снова почувствовать себя нужными!
А ноты, чья аккуратная стопка устроилась на фортепиано, те даже взволнованно запели «Он прекрасней всех на свете...»*. Потом отчего-то засмущались, сбились. Эти ноты, они так старомодно сентиментальны.
И совсем неожиданно повёл себя ноутбук. Обычно надменный, он вдруг расшалился и стал весело подмигивать разноцветными лампочками.
«Может, он не такой уж и зануда, и мы даже сможем подружиться?» – подумали вещи.
Один только шкаф всё продолжал недовольно скрипеть, но к его скрипу так привыкли, что давно перестали обращать внимание, пусть себе.
...Когда первый солнечный луч заглянул в комнату, вещи замерли и лишь наблюдали за тем, как просыпается их хозяйка.
– Какой странный мне снился сон, – сказала та, томно потягиваясь. – Будто вещи, да-да, вещи разговаривали. Вот глупости!
Действительно глупости, хотя...
Только дети знают наверняка, что вещи, и правда, умеют разговаривать, и цветы умеют, и животные. Потом, вырастая, они об этом, конечно, забывают. Дети, да ещё странное племя сказочников. Эти вторые всегда готовы поболтать и с горделивой розой, и со своенравным котом, и с ворчливым старым шкафом. А потом на свет появляются чудные сказки. Впрочем, зачем я всё это рассказываю, вам ли этого не знать, милый-милый Ганс Христиан...
* романс из цикла «Любовь и жизнь женщины» Роберта Шумана
Не больше пяти
Голос всё повторял про подрезанные крылья. Крылья, крылья мои. Устав от тоскливых причитаний, я замотала головой и...проснулась.
Подрезанные крылья, подумать только! На всякий случай, сначала проверила одно крыло, потом другое – оба в порядке. Но странно: отчего, почему снятся сны? Хотя с сегодняшним как раз всё понятно. Вчера, пролетая мимо открытого окна, я увидела на подоконнике клетку, а в ней голубя. Он глянул на меня и сразу отвернулся. Ясное дело, завидует. Я-то птица свободная, куда хочу, туда лечу, а вот он...
Почему-то чувствуя себя виноватой, я полетела дальше.
Да, свобода – это здорово. Летишь и глазеешь на рваные облака, на воду, которая подобралась к горизонту так близко, что и не различить, где заканчивается вода, а где начинается небо. А вот и зелёное море парка с белыми островками зданий. Может, приземлиться? – думала я, кружа над шелестящими о чём-то своём деревьями. Но не стала – набрала высоту и полетела обратно в город.
Вместе с другими голубями я живу на площади. Нас тут много. Сказать, что мы друг с другом разговариваем, было бы неверно: так, покурлычем о том о сём и разлетаемся. Что нас роднит, так это безымянность. Зачем сужать собственное пространство до узких границ имени? Имена – для людей, они на этом просто помешаны, да ещё на словах, что вечно выдумывают. Взять хотя бы их глупое «гули-гули». Если бы не хлебные крошки, сыплющиеся на нас с человечьего неба, мы бы на это «гули» и внимания не обращали, а так... мчимся сломя голову, отпихивая друг друга крыльями, – тьфу!
Вообще-то от людей лучше держаться подальше. Носятся туда-сюда со своими фотоаппаратами, так и норовят на тебя наступить! И совсем уж невыносимы дети. Только спикируешь возле привлекательной хлебной крошки, глянь – уже бежит. Ещё и руками размахивает, прогоняет, значит. А мамаша его при этом противно сюсюкает: зайка, не обижай птичку. Так оно и послушалось.
Но если бы меня спросили, кто хуже, люди или кошки, я бы выбрала кошек. Эти вечно сверкают на нас своими голодными глазами. Зазеваешься – мигом окажешься в когтистых лапах. Эх, встретить бы самого главного птичьего бога... Я попросила бы у него убрать кошек – всех! А ещё пусть наша площадь всегда будет усыпана крошками и зёрнами. Вот было бы здорово...Правда, никто из наших птичьего бога пока не видел, но вдруг мне повезёт первой?
Жизнь на площади мне нравится. А когда делается скучно, я лечу прямиком в небо. Однажды поднялась так высоко, что дома стали похожи на игрушки, с которыми играют человечьи дети. Хотела забраться ещё выше, но тут раздался жуткий рёв, и я рванула вниз.
На площадь я вернулась, вся дрожа от страха. Что это было?!!
Просто машина, объяснил старый голубь. Машина? Машин в городе много, но то выглядело совсем по-другому. Хотя я особо и не разглядывала, испугалась очень. Машина-машина, подтвердил голубь, только для езды по воздуху. Она опасная? – спросила я. Если подлететь близко, да, а так...просто шумная. Как бы то ни было, так высоко я больше не забираюсь, просто летаю над городом.
Сверху город вовсе не серый, а разноцветный: жёлтый, зелёный и много синего. Это потому, что в городе полным-полно воды. Везде покачиваются отражения домов, и от этого кажется, что их намного больше, чем на самом деле. И мостов больше, и людей, и нас, голубей.
Решив дать отдых крыльям, я спикировала на перила моста и устроилась возле каменной лошади. Лошадь выглядела совсем как живая. Живых лошадей я видела. Как-то люди устроили очередной праздник, так они называют всю эту суету и вопли. А по краю площади, неторопливо перебирая мощными ногами, вышагивали лошади. На них сверху зачем-то усаживали детей. Дети вели себя безобразно: пищали, кричали... То ли поэтому, а может, просто устав от общего шума, одна из лошадей вдруг громко фыркнула. Сидящий на ней ребёнок пронзительно завопил.
Этого мы, голуби, уже не стерпели – возмущённо взмахнув крыльями, поднялись на воздух, сделали круг над площадью и опустились на соседнее с ней здание. Что ни говори, а за людским безумием лучше смотреть с высоты.
...Покачиваясь на сонной воде, из-под моста выплыла лодка, другая. Слететь вниз?.. Но солнце пригревало так ласково, что двигаться не хотелось. С одной из лодок зазвучал человечий голос. Он пел. Это мне нравится. Людские голоса не так красивы, как птичьи, но есть в человечьих песнях, не в тех, что гремят по площадям, а в других, есть в них что-то такое, отчего внутри всё начинает трепыхаться, и я курлычу вместе с ними.
Песня закончилась, стало тихо и отчего-то грустно. Не хочу грустить, подумала я и вспорхнула с перил. Вместе со мной взметнулось и моё отражение. И мы полетели: я над лениво плещущейся водой, а оно там, в синей глубине. Красивые у нас с тобой крылья, сказала я ему напоследок и взмыла вверх.
Куда теперь? Можно полететь в парк, там хорошо, нет ни кошек, ни людей, правда, и хлебных крошек никто не бросает...Нет, пора возвращаться на родную площадь.
Пролетая мимо одного из домов, каменные завитушки которого показались мне знакомыми, я притормозила. Не здесь ли я видела голубя? Так и есть – вон клетка, только она пустая, а рядом... И тут я так удивилась, что спикировала прямо на подоконник.
– Почему ты не улетаешь? Не можешь? Твои крылья...
Голубь искоса глянул на меня и, будто нехотя, ответил:
– С крыльями всё в порядке.
– Тогда почему...? – никак не могла я успокоиться.
– А зачем? Вот вы, городские голуби, сколько живёте? Лет пять – и всё, смерть. В лапах кошки, от голода – неважно. А мне никакие кошки не страшны, да и корма полно. Что корм, мне даже игрушки покупают! А стоит нахохлиться, как хозяйка сразу начинает причитать: «Бедненький, что-то ты у меня загрустил...» И мчится за новым лакомством. Я могу прожить не пять, а десять, а может, и все двадцать лет!
А зачем, чуть было не спросила я, но промолчала, просто полетела прочь.
На площади всё было по-прежнему, если не считать того, что кого-то из наших задрала кошка. Молодые голуби тряслись от страха. Ничего, привыкнут. Смерть в нашей жизни такая частая гостья, что её не стоит бояться. Проще всё принимать, как есть, и жить, как летать, стремительно и легко.