рождественская история
-Что же это получается? – то ли сказал, то ли спросил старик у своей тоже немолодой уже дочери, вставая из-за стола, - мы пообедали, а бездомным кошкам, что у мусорки бродят и ждут, мне и вынести нечего.
-Папа, - вздохнула она, - ты забываешь, мы живём в смутные времена . Тут не только животным, многим людям есть нечего.
-Да знаю я, знаю, - безнадёжно-тихо подтвердил старик, - да им-то не объяснишь, бессловесным.
«Да и в самом деле, что может остаться после, так называемого, «фальшивого плова». На то ж он и «фальшивый», что хоть и вкусный, да без мяса. Хорошо, что хоть голубям хлеб ещё будет»- то ли объяснял он себе, то ли утешал себя.
Он засобирался, напяливая на лысую голову кроличью шапку со стёршимся мехом, не с первого разу попадая в рукава куртки, обматывая старчески обвисшую шею шарфом, потерявшим свой цвет от бесчисленных стирок.
-Папа, ты куда? – вскинула брови вышедшая в прихожую дочь, - уже начало смеркаться .
-Да, ничего, мне нужно, я скоро вернусь, - забормотал он, избегая дальнейших расспросов.
Ещё подходя к пекарне, старик своим крупным носом уловил запах свежеиспечённого хлеба.
Работала вторая смена, где не было у него знакомцев. И потому позвал он, показавшуюся ему симпатичной, моложавую, пухлую женщину.
-Тебе чего?- неприветливо отозвалась она.
-Мне Агван Степанович разрешил брать у вас испорченный, то есть выбракованный, хлеб или турецкий батон...- заторопился он.
-Это в утреннюю смену можно, - ответил вместо женщины молодой парнишка, стоявший у большой ёмкости с тестом.
-Знаете что, - вдруг визгливо закричала женщина, - тут в верхней одежде находиться запрещено! Да и выбраковки сегодня нет, даже булок! Нечего здесь расхаживать, нет на тебя санитарного врача, а то б и нам сейчас попало.
От этого крика он попятился к двери, но подошедший парень неожиданно дал ему в руки горячую буханку. Ему даже показалось поначалу, что она обожгла его. Буханка была не выбракованной, прекрасный свежий хлеб.
-Костя, - завопила женщина, - ты что одурел, если так встречного-поперечного кормить будем, то и сами без трусов окажемся!
- Спасибо вам и Бог с вами! – поклонился старик и парню и орущей женщине. Та от удивления на секунду замолкла.
На улице стоял морозный январский вечер. Но старику, вырвавшемуся из жаркого чрева пекарни показалось совсем и не холодно, к тому же согревала буханка, спрятанная им на груди. Он шёл и думал, что как ни тяжело нынче приходится, но мир, слава Богу, не без добрых людей. Вот не только армянин – владелец этой пекарни и хлебо-булочного магазина при ней, хороший человек, подкармливающий живущих поблизости обнищавших пенсионеров, но и этот молоденький парнишка тоже, да вообщем-то неплохая и эта грубо оравшая женщина, ведь могла же поначалу не разговаривать, а попросту прогнать. И было так легко ему шагать, будто вовсе не стариком он был, а десятками лет младше, да и снег весело поскрипывал под ногами... При входе в подъезд ему повезло, поскользнулся он, но не растянулся, не упал, а смог удержаться своим, будто молодым, своим не чувствующим лет, телом.
Дома он бережно укутал буханку, сначала чистым вафельным полотенцем, а поверх пуховым платком.
Долго он в эту ночь не мог заснуть, хоть в квартире спали и дочь, и внучка. Всё почему-то вспоминались ему последние годы Советской власти, когда талоны были уже почти на всё, осталось дождаться только хлебных карточек.
То были годы, когда городские власти велели снести голубятни. И тогда голуби, как он называл их про себя – птицы небесные, вслух он бы ни за что так не произнёс, казалось, что звучит напыщенно, стали обживать пространства площадей, памятники, карнизы домов... Тогда-то он их и впервые заметил, как примечал раньше бездомных или нищих. И сказал тогда жене, она ещё была жива.
-Представляешь, они же б е з д о м н ы е!
-А все мы в мире только гости, - спокойно ответила она, - словно люди в нашей стране не бездомны? Мы же живём не в своей квартире, она же ЖЭКу принадлежит. А они – птицы небесные(она не стеснялась, что это прозвучит высокопарно или напыщенно) – с в о б о д н ы, в отличие от нас, человеков. Да все свободны, что они, что звери земные, все, кроме нас.
«Как недавно и одновременно давно это было» - думал он, ворочаясь с боку набок, то открывая, то закрывая веки. Сон всё не забирал его себе, и всё припоминалось снова.
-Да, ты права, но они же бессловесные и не могут попросить, как нищие, и крошки для себя.
-А ты не беспокойся, им Хозяином – Бог. Он и позаботится о пропитании для них.
Наверное после того разговора он и начал подкармливать голубей... И, когда он смотрел на копошащиеся у его ног птичьи стаи, на душе легко становилось. Нет, всё-таки давно это было...
Всё кончается, вот и Советская власть-мачеха, рухнула. Настала неведомо какая власть, такая же далёкая от человека, как и любая другая. Вовсе уж и худо стало людям, а тем более зверью, что преданно возле человека проживало.
Всю, как помнил себя, долгую жизнь подавал он милостыню нищим да калекам, а нынче впору было и ему самому влиться в их ряды. Его спасало то, что жил он в семье разведённой дочери.. Но не мог он себя чувствовать нахлебником или приживалой, и потому чем мог, да как мог, старался быть полезным потому и бутылки да прочую стеклянную тару по улицам собирал, да макулатуру, утиль... И, когда неподалеку от их дома открылась частная пекарня, владельцем которой был молодой армянин Агван Петросян, то старик робея и стесняясь, попросил у него забирать выбракованную выпечку. Тот, к удивлению старика, сразу же согласился . «Мир не без добрых людей, хоть хорошего человека найти и нелегко» - говорил он себе это каждый раз, когда покидал пекарню с горячим хлебом. Не только в дом он приносил его, но и голубям – птицам небесным, клекочущим Божьим тварям давал.
Бесхозным кошкам, облезлым и истощённым приносил он остатки пищи, не только из дому, но и выпрошенные им в разных ресторанах и кафешках, которых стало вдруг видимо-невидимо. В них ему, когда давали, когда не давали, когда сухо отказывали, когда грубо прогоняли, да он не обижался – люди разные, а трудно всем.
Подчас он задумывался, ведь в глазах этих людей был он попрошайкой, и фактически они подавали ему милостыню, как некогда подавал он!
Вот и сегодняшней ночью припомнил он старуху, грязную оборванку-нищенку, что кормила когда-то кошек, чем-то похожих на неё, лишайных, со слипающимися от гноя глазами да скатавшейся шерстью... Ведь он на неё тогда и смотреть брезговал, весь облик её вызывал отвращение. И только сейчас он всё понял про ту нищенку: она же милостыню подавала! Кому могла, и какую могла!
Тут же припомнилось, как несколько дней назад заговорила дочь о том, что и животные не так уж и хороши ( и об овчарках в концлагерях, выдрессированных в охоте на человека, и на негров во времена рабства в США...), как он, отец, представляет, и что ярыми защитниками животных были многие нацисты, и даже бесноватый Адольф...
-Иринушка, пойми, - ответил он, защищая тварей от её нападок,- ведь они же беспомощны и беззащитны, как дети малые, к тому ж и бессловесны. А зло, что им приписывают, это ж не их врождённые качества. Это человек научил их этому, приучил к дурному, вроде того, как малых соблазнил...
Не заметил он, как и забылся лёгкой старческой дрёмой... И навстречу ему по пушистой траве шествовали совсем здоровыми дворовые кошки и приветствовали его и что-то радостно то ли мурлыкали, то ли даже говорили, а голуби белые-пребелые тоже радостно кружили вокруг него, курлыча... «Да, наверное, я в райском саду!» - догадался старик...и только успел он словесно подтвердить свою догадку, как очнулся у себя в постели.
«Чудо да и только, однако и рассказать нынче некому!» - думал он.
Было воскресное утро, и внучка с дочкой ещё спали. Взяв мусорное ведро потащился он во двор, шаркая по лестничным маршам, лифт был отключён ещё со времён конца перестройки.
Во дворе его почему-то не встретили кошки, в выбеленном мусорном домике, так называемом «мусорном киоске» орудовала лопатой дворничиха Настя.
-Здравствуй, дедушка! – весело приветствовала она его, - нашим кошкам сегодня счастье привалило. Из соседнего ресторана мясо им дали. То ли с просроченным сроком хранения, то ли от больных животных... Да им же ничего не станется, они и не то трескали. Вот и вправду Чудо, потому, наверное, что сегодня – Рождество! – и она широко перекрестилась.
-Наверное, - подтвердил он, радуясь.
Он начал кормить размоченным хлебом птиц, зимой кроме голубей прилетали и воробьи. Прямо рядом с ним приземлилась горлица. Она доверчиво склюнула с его руки, а он погладил её говоря: «Птицы небесные – вечные странники...Свободные, счастливые, принадлежите небесам... Ему...»
Он и сам не заметил как запел, только услышал себя, словно со стороны:
«Чому ж м е н и Боже ты крила не дав
я б землю покинув и в небо б злитав...»
И тут же, душа его, вырвавшись из земной темницы, ликуя взмыла ввысь...