Дождь начался неслышно, шелест капель спрятался в таканье напольных часов с жакемарами и взмахах блестящего диска в кубе ольхового дерева.
Я перелистываю страницы едва касаясь, шевелю пальцами с усилием, которого хватает только на то, чтобы перевернуть страницу. Ручка зацарапала, зашуршала по бумаге, и мне стало удивительно хорошо. До восторга. Я узнала эту бумагу, это сочетание запахов чернил и рассохшегося дерева. Я узнала свои буквы. Длинные пальцы. Могу ли я знать, что мои пальцы длинные? Могу. Они длинные ...
- Я не буду тебе мешать.
- Я знаю.
Приглушённый шепот и шорохи. Кто-то прошуршал по дому, качнул шторы, пошарил на этажерке. Двери распахнуты, и вот уже кто-то стелется по полу, поднимается по стенам, пробегает по потолку - кто это?
- Какая чудесная у тебя тень.
- Тут и света-то нет.
Холодные капли залили линзу оконца, к приглушённому ходу часов добавился неспешный метроном. Я пью горячий чай с прозрением и горчинкой, завернувшись в полинявшие от времени воспоминания. Вишнёвая мензула под листом бумаги полна трепета.
Я всё выдумала. Отчего-то решила, что так может быть. А он такой, какой есть. И был таким же. Никто не виноват, что он не поступает так, как я хочу. Просто я неверно его придумала. И только.
За окном блеснула молния. Кто-то нажал репетир. Крупные капли выбивают из луж пузыри и пену. Я вижу это, могу видеть. Босые ноги скользят по тонкому слою сдавленной воды.
- Как ты?
- Не знаю.
Дом стал клониться набок, всё больше намокая. Отчего-то немного кружится голова. Сверху дом выглядит, как картонная коробка в луже. Ветерок погнал его по ряби.
Часы с боем, с маленьким туземным мальчиком, бьющим в гонг.
- Можно как-нибудь выпить кофе.
- Можно, наверное.
И без того всё ясно. Тебе нужно ещё одно подтверждение, правда?
Грузик метронома опускается всё ниже, сердце стучит всё быстрее, желая выпорхнуть из корпуса. Симфоническая поэма Лигети для ста метрономов. Я чувствую, как мгновения входят в меня, подрагивают в кончиках пальцев, отдают холодом в позвоночнике и ознобом отзываются в пальцах ног. Время не терпит. В мозг хлынули чужие видения, ложные воспоминания и бредовые мороки. Трепет, безотчётный страх и восторг.
Нет, да. Да, нет. Маятник. Да или нет? Где фузея?
- Я хочу, чтобы ты переехала ко мне.
- Ты этого хочешь?
- А ты разве нет?
Когда мы виделись последний раз, меня уже не было. Холсты, подрамники, светотень. Смотрел серыми глазами, а меня в них уже не было. Властный, талантливый, тонкий, слегка сумасшедший. Так близко. И я очень ему нравлюсь. Я буду скучать по его рукам.
Спорадические вспышки позволяют рассмотреть расплывчатые тени, призрачные грёзы, завитки тяжёлой, приземистой мебели, пятно на стене, след от гвоздя, трещину в мраморе, сломанную этажерку. Углы стали ещё темнее, ножки столов и стульев кривыми и замысловатыми, бронзовые подсвечники на камине раздвинуты в стороны, чтобы дать место тяжелой зверюге из ноздреватого камня. Чмокают, урчат, хлюпают химеры. Стоило им остаться одним, как обо мне забыли.
После короткого всхрапа где-то раскатисто упал жестяной таз. Рамы заскрипели, хрустнули, вверху кто-то вздохнул, всхлипнул, хлестнула ветка, порыв ветра срезал струи в стекло, как в ведро с молоком. Небо стремительно и необратимо мрачнеет. За окном сполохи, амарантовые петухи и розовые фуксии, и все это заоблачное шевеление порывисто и томно подрагивает.
Парадокс лжеца. Неполнота по Гёделю. Может быть я живу где-то ещё?
Сознание с удивлением обнаруживает себя в зеркале посреди остановившегося механизма жизни. Скорее проснуться, будет не так страшно. Шевельнулся анкер, рычажки и молоточки отбили компликации. Я стою среди комнаты, ни о чем не думая. Будто бы кто-то остановил хронометр. Смотришь с какой-то сонной высоты на своё осиротевшее тело.
Кто-то смотрит на меня. На мне почему-то длинное синее платье, показывающее всем, что вот у меня грудь, вот тонкая шея. Возомнила себя скромной, прелестной, несовременной. Тряпичная волна по щиколоткам. Шелковистый шорох наводит сонливость.
Затем репетир стали нажимать пореже, сознание постепенно вернулось, и привело с собой шершавые мысли. Сыплются капли, шум за окном переходит в ровный ропот. Брызги потрескивают, как кофейные зёрна в кофемолке.
- Ты кто?
- Я - он.
- Нет, у него серые глаза.
- Посмотри, это же его руки?
- Да. Но ты же снишься?
- Ты же узнала меня?
- Нет, всё не то.
Боль ушла в стопку бумаги, в сафьяновую тетрадь с серебряной застёжкой. На прозрачном запястье пятна ализариновых чернил. Веленевая бумага. Возвращаюсь к нагромождению предметов на столе. Зеркальце, тушь. Соль на губах, кровоточащая царапина в зеркале.
- Газету?
- Что?
Дождь за окном заметно ослаб, рассыпался в молочный туман, мельчайшую взвесь, что-то сырое, промозглое, мга.
- Я оставил у тебя какие-то мелочи. Я зайду за ними, когда найду время.
- Не нужно, я принесу.
Я могу подарить ему название картины. И все, что к этому обычно прилагается – шуршащую листву, кошачью жалобу, тихий свист.