Взяв сигареты, я вышел на балкон и застыл от изумления – на табуретке, где я обычно сижу, неспешно покуривая, лежал, бесстыдно раскинувшись, белоснежный лифчик. Ну, в смысле – бюстгальтер, хотя полагаю, что это одно и то же.
Я поднял находку двумя пальцами и сел, держа её перед глазами. Вещица выглядела почти новой и была явно не из простеньких. Отороченные кружевцами плотные чаши, интимно молочные изнутри, снаружи покрывало узорное шитьё: гроздья винограда, узорные листья, не поддающиеся определению цветочки… Застёжка – пара крючков. Самая примитивная из восьми мне известных.
Я закурил и задумался. Как он сюда попал? Было дело, заходила на прошлой неделе Алёнка, – пришла во вторник, ушла, кажется, в пятницу, – и вроде бы мы с ней что-то делали на балконе. И вроде бы она облилась шампанским… Но на балконе не раздевалась, это точно, она – барышня с принципами. А так и размер вроде соответствующий. Многое можно осмыслить, если сопоставить размеры.
Хотя Алёнка-то что, вот у Рузаны Давидовны – бюст!.. Все достижения и чаяния армянской цивилизации, за все две тысячи лет истории, нашли воплощение в её бюсте. Да-а..
Но причём здесь Рузана Давидовна? Она давно не заходила. Думать надо! Вот Алёнка могла простирнуть лифчик в ванной и повесить сушиться на балконе, а он сорвался с верёвки и оказался на табуретке. Логично!
Стоп! А вдруг он сорвался с верёвки не на моём балконе? Не Алёнкин, в смысле, лифчик, а чей-нибудь из соседок? Надо мной, слава Богу, ещё шесть этажей, и подо мной почти столько же. Вот они «прелести» многоэтажного общежития – чужое исподнее в дом залетает!
В общем, хозяйку перелётного бюстгальтера следовало искать там, над головой, но сначала следовало отработать первую версию, и я пошёл к телефону. Алёнка отозвалась сразу:
– А, это ты, зая! Привет! Только тебя вспоминала… Слушай, пошла я с утра в службу субсидий. Ага, ну, пошла, короче…
Всё, что пришлось выслушивать мне в последующие десять-двенадцать минут, вполне можно было и не слушать. Кроме того, поговаривают, что скоро введут посекундную тарификацию разговоров. Обрушенный на меня ворох несуразностей вряд ли оправдал тот эмоциональный взрыв, раскаты которого донеслись из моей трубки. Я пережидал Алёнкин монолог, изредка вставляя дежурные: «ага», «ну-ну», «живут же люди»…
– Ты меня слышишь, малыш? – неожиданно обеспокоилась Алёнка.
– Угу, – сказал я.
– А почему молчишь?
– Да я не молчу, я это… я слушаю, короче…
– Ага, так на чём я остановилась?.. – и после еле уловимой паузы: – А ты чего вообще-то хотел?
– Да как сказать. Вообще-то я многого хотел в этой жизни. Но, видно, – не судьба.
– Слушай, давай без позы. Ты же мне позвонил – не я тебе. Вот я и спрашиваю: что ты хотел?
– Ну, а если просто соскучился?
– Ой, я тебя умоляю! – протянула Алёнка, но голос еле заметно дрогнул, и я понял, что направил разговор в неверное русло – ещё два-три слова и через полчаса она позвонит в мою дверь.
И тогда я рубанул с плеча:
– Слушай, а у тебя не было убытков?
– В смысле?
– Ну, в смысле – ты ничего не теряла?
– Где, в службе субсидий?
– Да причём здесь твои субсидии! Тут, понимаешь, какое дело…
И торопливо, опасаясь уточняющих вопросов, я рассказал Алёнке о своей находке.
На том конце телефонного провода зависла нехорошая тишина.
– Всё ясно, Сергей, – наконец произнесла Алёнка. – С тобой, Сергей, всё ясно.
И гадливый озноб сбежал вниз по моему позвоночнику. Когда Алёнка вместо обычных «зая» и «малыш» называет меня полным именем, ничего хорошего ждать не приходится.
– Я ничего не теряла, Сергей, – твёрдо, по буквам, выговорила она. – Мои туалеты не столь многочисленны, чтобы я ими разбрасывалась. Я вообще слежу за своими вещами. А посему… – она перевела дыхание, – …посему разбирайся сам, кто у тебя забыл эту… этот… Прилетел он откуда-то, видите ли! Аки голубок с благой вестью! Не умеешь врать – не берись! Всё, бай-бай, мне работать надо…
– Спасибо, кладу трубку с просветлённым сердцем, – сказал я, адресуясь, кажется, уже к гудкам отбоя.
Короче, поговорили! Теперь Алёнка позвонит и объявится не скоро, и единственный плюс – это то, что, оказывается, меня ещё можно ревновать. Вот только к кому!? Должна же быть хозяйка у этой приблудной супони!
Я не жалел её, хозяйку, а как посочувствовать, даже не знал, потому что если чего и не терял в жизни, так это лифчиков. Но сама задача – отыскать машу-растеряшу – увлекла, и я задумался над возможным ходом поисков. Зачем-то понюхал находку: пахло стиральным порошком и ветром, гуляющим в моём дворе. Как выяснилось, вариантов у меня было немного, вернее – один: следовало провести тотальный опрос соседей, живущих выше меня. Затолкав лифчик в карман, я вышел из квартиры.
…Пенсионеров Ахромеевых, живущих прямо надо мной, дома не оказалось. Скорее всего, дождались пенсию и унеслись вскачь по магазинам. Нет на свете занятия, требующего большего приложения душевных сил, чем этот стариковский шоппинг. Скучнейшие времена, когда банка килек стоила тридцать копеек на всей одной шестой суши, безвозвратно прошли, и можно теперь мотаться по городу, сопоставляя цены, чтобы в конце концов выяснить, что самые дешёвые макароны продаются за углом, в двух шагах от твоих ворот.
«Да и фасончик не тот, не старушечий», – утешил себя я, поднимаясь по лестнице.
…Степан Половинкин распахнул передо мной дверь с такой скоростью, будто бы он, приложив ухо к замочной скважине, давно прислушивался к тому, что делается на лестничной клетке.
– О! Вот так гости! Заходь, Серёга, заходь! – протараторил он и расчистил проход, убирая внутрь квартиры тугое брюхо. – Что стоишь, в комнату проходь, в залу.
«В залу» идти не хотелось.
– Да нет, я на минутку. Тут вот какое дело…
Я посмотрел в навыкате, отороченные белесыми ресницами глаза, затем перевёл взгляд на стены прихожей с обоями, наклеенными двадцать лет назад малярами стройуправления номер одиннадцать, и почувствовал жуткую тоску – напрасно я сюда зашёл, совсем напрасно. Но продолжил:
– Хреновина одна ко мне на балкон залетела. – Я потянул из кармана лифчик. – Не твоя?
Я заскучал оттого, что вспомнил: во дворе Половинкин имеет устойчивую репутацию жмота, сквалыги и выжиги. Вероятно, все эти определения означают одно и то же, но о Степановой скупости и алчности что ни скажи – всё мало, переборщить невозможно.
Степан присутствует на всех дворовых пьянках, но в складчине не участвует – ждёт, когда мужики подобреют и угостят. В качестве лепты пускает компанию к себе в сарай, а точнее, в каморку у подъезда, которую он оккупировал, когда заметил, что в ней перестали бывать коммунальщики. Таким же образом Половинкин объявил своей собственностью все фруктовые деревья, растущие вокруг дома, – единолично собирал урожай, громогласным рыком отражая набеги дворовой ребятни.
В мусорниках Степан, надо отдать должное, не копается, но всякую рухлядь, найденную во дворе, будь то дырявое ведро или сломанный зонтик, немедленно тащит в свои закрома. Однажды наши мужики, выбираясь из Степановой берлоги, прибили к табуретке пятак – аккуратно прихватили его двумя вбитыми по шляпку гвоздями; вскоре Половинкин объявился с содранными до живого мяса ногтями, а монету, равно как и гвозди, шутники в следующий визит не обнаружили.
А ещё поговаривали, что работал когда-то Степан Половинкин председателем колхоза. Теперь он на пенсии, световой день болтается во дворе, суёт нос во всё там происходящее и непрестанно ругает Лазаренко. Такой, мол, премьер сякой, замутил три державных миллиарда и свалил за бугор. Впрочем, каким-либо негодованием здесь и не пахнет, Половинкин злится и завидует: у Лазаренко украсть получилось, у него – нет.
Я всё это вспомнил, прокрутил в голове и понял, что зашёл сюда зря. Но отступать было поздно, и, встряхнув злополучным лифчиком, я спросил:
– Не твой?
– Мой, – выпалил Степан, инстинктивно потерев ладони. – Мой, Серёга, мой... – но, правда, спохватился: – Не, это... бабы моей, Ларисы.
«А его жена Лариса – замечательная крыса», – вспомнил я детский стишок и тут же усомнился, что Половинкинова половина носит бельё, шитое цветочками и протуберанцами.
– А она всё утро его шукала, – зачастил он. – Всё с балкона выглядывала – к Серёге, грит, залетел, наверно. От спасибо тебе, от спасибо!
– Не за что, – вежливо ответил я, но отдать бюстгальтер не поспешил.
Можно было, конечно, и отдать, на сто процентов зная, что тряпка упорхнула не с его балкона. Мне он не нужен, зато если впоследствии отыщется настоящая хозяйка, я не стану молчать – разразится скандал, и Степан Половинкин станет посмешищем в глазах всех жильцов нашего густонаселённого дома. Но это случится потом, зато сначала гнусную душонку его обуяет безмерная радость от нежданной халявы, а уж этого я себе простить бы не смог.
– Всегда рад, – сказал я. – А не принёс бы ты мне, Стёпа, водички?
– Водички? Зараз! Зараз принесу!
Отсылая Степана за водой, я намеревался скрыться, но в последний момент посчитал бегство недостойным вариантом и, глядя в пол, сказал небрежно:
– Там ещё, на балконе, какие-то кальсоны валяются. Оранжевые. Упоительно дорогие.
– Упо... Та ты что! – Степана пробила дрожь. – А я ж ищу-у!
– Ладно, сейчас принесу, всё вместе и отдам, – заталкивая лифчик в карман, как можно беспечней сказал я, – подожди...
...«Жди, жди», – мстительно думал я, поднимаясь вверх, на следующий этаж.
...Закинув ногу за ногу, Верочка дымила тонкой сигаретой.
– А ты, по-моему, у меня впервые, сосед... Сергей, кажется? Ага. Раньше, говорю, ни разу не заходил, да?
Я кивнул. «Не заходил, – отметил, – здесь и без меня хватало». Во дворе её все называют – Верочка, хотя за уменьшительно-ласковой формой не кроется ни приязни, ни снисхождения, ни тепла.
Верочка – это образ, стереотип, проверенная временем репутация. Верочка – это высокий каблук, джинсы в обтяжку или юбка до середины бедра, это платья и блузки, донельзя открытые сверху и мощно распираемые изнутри. А ещё – это мужчины. Даже если бы мы, во дворе, затеялись их считать, всё равно бы сбились со счёту. Они появлялись рядом с Верочкой на разные сроки: от одного-двух дней до полутора лет – но в равной степени каждый из них носил приметы неприкаянности и устойчивой запущенности.
Не знаю, как жилось им в стенах, где сидел теперь, по воле случая, я, но штрихи неухоженности со временем не исчезали: всё так же несвеже выглядели воротнички рубах, всё так же на каждой брючине насчитывалось две-три стрелки, а залысины расплывались в светоотражающие плеши.
Зато Верочка оставалась на высоте. Она, имеющая где-то, в другом городе, взрослую дочь, у которой, говорили, в свою очередь росла своя дочка, категорически не хотела увядать. Юбки её с годами не становились длиннее, и по двору в летний вечер она выступала гордо, небрежно придерживая спазматически согнутый локоть очередного кавалера.
Тому, конечно, в такой момент было куда хуже. Иногда с безвкусным букетом или общепитовским тортом, шёл он рядом с Верочкой на негнущихся ногах, пряча затравленный взгляд и выражая всем видом одно-единственное желание – а пройти бы, сука, лучше сквозь строй гренадеров со шпицрутенами!
Но мы понимали его и тоже отводили взгляды. Ну, достался мужику сэконд-хэнд, подумаешь, с кем не бывает! Мы и сами не молоды – тоже, можно сказать, сэконд-хэнд. Да все мы друг для друга – давно уже сэконд-хэнд...
– Ну, и хорошо, что зашёл, – подытожила Верочка, – можно и выпить по такому поводу.
На столе появилась бутылка водки.
– Нет-нет-нет! – вскинул ладонь я. – Не пью!
– Просто не пьёшь или в завязке? – Бутылка замерла над второй рюмкой, струи не исторгнув.
– В завязке, – не соврал я.
– Хотя, спросила, тоже… – ухмыльнулась Верочка. – Видела тебя, извини, в пополаме – соседи всё-таки.
– Да я как-то особо и не комплексую по этому поводу. – Я откинулся на спинку дивана. – Ну, видела и видела.
– Да, конечно… – кивнула она. – Просто интересно получается. Почему-то если мужчина говорит, что не пьёт, то это не значит, что вообще не пристрастился, а обязательно значит, что в завязке, что напился уже – дальше некуда. Или это мне такие попадаются?
– Не знаю. Может быть, – сдержанно оценил я её жизненные наблюдения.
Она отставила бутылку на дальний край стола.
– Пожалуй, и я не буду.
– Смотри…
Я постарался выглядеть равнодушным, но на самом деле обрадовался чрезвычайно – больше всего на свете я боюсь пьяных женщин. Вторую ступеньку пьедестала моих страхов разделяют хамы и бездари.
Верочка посмотрела мне прямо в глаза.
– Я вообще-то и в компаниях сразу говорю: мне не наливайте, не надо, мол, добро переводить. Я и трезвая на всё способна.
И она повела плечом. Причём сделала это так, что я в чём-то понял тех неказистых мужиков с букетами и тортиками.
– Я вообще-то по делу зашёл, – вспомнил я.
– Интересно, – не отводя глаз, сказала Верочка, – опять подъезд мыть некому? Интересно.
И встав из-за стола, она начала медленно, как на подиуме, приближаться ко мне.
– Да нет, тут вот какое дело. – Я вытащил лифчик из кармана и, как коробейник, распластал его на ладонях. – Не твой?
– Не-а. – Даже не поинтересовавшись, откуда у нормального человека в кармане интимные дамские вещи, она опустилась на диван рядом со мной.
Всё сделалось вдруг отчётливей и ярче: слегка навыкате глаза, пухлые, или некогда пухлые, губы, глянцевито поблескивающий носик...
– Я вообще не ношу белое бельё. Я ношу бежевое, а иногда розовое. Показать?
Отманикюренные ноготки коснулись пуговки на блузке. Я взволновался – ситуация приближалась к угрожающей фазе – и вспомнил придуманный этажом ниже приём:
– Вера, принеси воды, будь добра...
– Водички принести... – отозвалась она, не вдумываясь, похоже, в смысл слов. Пальцы её нашли следующую пуговицу. – Сейчас, сейчас принесу, зая...
Боже, и здесь «зая» – сговорились они, что ли!
– Вера, жарко у тебя, я пить хочу!
– Сейчас! – отбросив упавшие на глаза волосы, она встала и вышла из комнаты.
На кухне спасительно залопотал кран. Я быстро выдернул из поясного чехла мобилку, вошёл в настройки и включил первую попавшуюся мелодию. Когда Верочка появилась в дверях с кружкой воды, я надсадно орал в безжизненный кусок пластмассы:
– Да слышу я, слышу! Вас ни на минуту нельзя оставить! Выставьте консоль по дифференту!.. Как, как! Штангенмаузером выставьте! Что?! Ладно, скоро подъеду... Вот так всегда – не дают жить, гады, на работу придётся ехать.
Последнюю фразу я выдал, обращаясь к Верочке, и осёкся, заметив в её глазах возникшую на миг насмешку и – чёрт возьми! – понимание моего грубоватого блефа.
Переиграл!
– Короче, идти мне надо, Вера. – Я старался больше не встречаться с ней взглядом.
– Лифон свой не забудь, – равнодушно отозвалась она. – Сказала же, не ношу я такие...
«И ведь правильно же поступил, а всё равно... гадко как-то, – итожил я, оказавшись на лестничной клетке. – Дались мне эти поиски! Ну, не повезёт – и ладно! Вдуматься, так это не мне сегодня не повезёт, а не повезёт той раззяве, которая не научилась пользоваться прищепками. А может, и ещё кому-то не повезёт...»
– У твоей жены ничего не пропадало? – уже тяготясь самим для себя надуманной проблемой, спросил я у него вместо «здравствуй».
Стас, небритый, единственно в трусах и шлёпанцах, молча смотрел на меня исподлобья.
– Ничего, – наконец выговорил он. – Ты проходи... Ничего у неё не пропадало, потому что... потому что пропала сама жена.
В этот день удивление давалось мне уже с трудом.
– Да проходи ты. На кухню проходи, – кивком он увлёк меня за собой.
– Пить будешь? У меня нет, правда. – Он посмотрел на два десятка пустых бутылок, сгрудившихся в углу. – Но можно и сбегать.
– Не хочу.
– Я тоже, – вздохнул он, опускаясь на табурет. – Устал.
Было похоже, что совсем недавно Стас занимался уборкой, но намётанным глазом я определил, что последние три-четыре дня он провёл в режиме жёсткого холостяцкого марафона.
– Так что стряслось? – спросил я, тоже усаживаясь. – Где жена?
– Да ладно, не суть, – отмахнулся он. – Ты по делу или как?
– Или как, конечно, какие у меня дела! Тут заморочка у меня вышла.
И я рассказал Стасу предысторию своего визита, в финале встряхнув перед ним своим пикантным найдёнышем.
– Гламурная вещица, – цокнул языком Стас. – Ну, и хрен ли ты душу рвёшь? Выбросил с балкона – и все дела! Бомжи сносят.
– Да как-то... – я сам не мог объяснить толком причины своего подвижничества. – Тимуровское детство взыграло. Вот и к тебе зашёл – может, с твоего балкона спикировал?
– С моего никак не мог, – покачал головой Стас, – по той простой причине, что уже неделю никакого женского белья в квартире моей не водится. Пересчитано, упаковано и вынесено супругой в неизвестном направлении. Хотя почему в неизвестном – очень даже в известном, к маме умотала, сучка!
– Дела-а, – сказал я, чтобы хоть что-нибудь сказать. – Вы вроде дружно жили, в духе Хельсинкских соглашений.
– Да не суть! Ревностью она меня достала, спасу нет! И раньше было: то трубку телефонную раньше меня спешит схватить, то, если я возьму, всё кругами ходит, прислушивается – с кем я. Одежду мою, бельё до швов изучала. Но это раньше, а с этой моей новой работой совсем у неё крышу снесло...
Работу Стас менял постоянно; следить за его передвижениями я не успевал и радовался, что не довелось мне читать его трудовую книжку.
– И где ты сейчас?
– О! – На миг Стас даже посветлел сквозь щетину. – В салоне красоты, мастером татуажа.
– Ничего себе! Это ж не работа – это песня венецианского гондольера!
– Да как сказать. Но – творческая. Я ж художник, ты знаешь, я ещё на малолетке колол понемногу. Сейчас, конечно, и наколки другие, и инструментарий не тот, что в зоне, но всё равно... Тут она совсем от ревности взвыла. Я сначала говорил: мужиков, мол, колю. Драконов там, сколопендр разных. А толку, если летом девки ходят – все, как из племени сиу, в моих чеканках. А как узнала, что я и пирсинг делаю – тут совсем стало хоть с дому беги.
– А чем пирсинг хуже?
– Да не хуже, просто его в таких местах делают, куда с татуировкой не подступишься.
– На языке, что ли?
– Ага, на языке! – ухмыльнулся Стас. – Тебе расскажи – спать не будешь. Короче, если попадётся тебе тёлка с серьгой между ног, – знай: моя работа!
– Да, – посочувствовал я, – ситуация.
– Но и это б ничего, – продолжал Стас, – притерпелась она как-то, всё-таки деньги в дом ношу, а деньги, они, знаешь, со многим примиряют. Но тут, надо же – эта записка!
– Какая записка?
– Да получился я совсем без вины виноватый. Гладила жена брюки и нашла в кармане записку. «Стас, зайди ко мне домой, жду. Ната».
– Молодец! – оживился я. – Хорош – без вины виноватый!
– Да в том-то и дело, – подпрыгнул на табуретке Стас. – В том-то и дело, что Ната – это мужик! Натан! Друга моего так зовут – На-тан! А в просторечье – Ната! Мы его иногда и Наташей называем, под настроение. Зашёл ко мне на работу – меня нет; он звонить – а у меня, как назло, мобила заглючила. Ну, он записку и оставил, а я прочитал и по запарке – в карман!
– Понятно теперь. А ты что, объяснить не мог?
– Пытался... куда там!
– Ну, грюкнул бы кулаком по столу.
– Ага! Тут ещё братец её кстати пожаловал, козёл редкостный, никакой мужской солидарности. Она орёт, а он только смотрит исподлобья. А там бычок – наверное, в детстве «Растишку» ел, с приставкой «педе-». Глянул я – ловить мне нечего. У меня ж одышка – я, как танк, рассчитан на полторы минуты боя. Да и вообще как-то... Не суть! Плюнул, дверью хлопнул и – на ларёк! Пришёл под утро – ни жены, ни вещей.
– Не знаю, что и сказать. – Я сидел растерянный от неожиданной сопричастности к чужим неурядицам. – Может, обойдётся как-нибудь?
– Да как оно, блин, обойдётся! – почти закричал Стас, и в тот же миг мы услышали, как в прихожей, в дверном замке, провернулся ключ.
– Здрасьте, – только и выдавил я, завидев в дверном проёме хмурую физиономию Стасовой жены.
Она молча кивнула и ушла вглубь квартиры, но я успел заметить, что, увидев Стаса в моём обществе, она испытала нечто похожее на успокоение.
– Я сейчас, – бросил Стас и выскочил из кухни.
В их голоса – сначала повышенные, затем более уравновешенные – я вслушивался недолго. Поднялся, вышел в прихожую и нащупал дверную задвижку. Хватит, на сегодня с меня довольно!
Не успел я переступить порог своей квартиры, раздался телефонный звонок. Звонила Алёнка.
– Зая, ты знаешь, я уже из дому. Я всё проверила – кажется, я действительно одного лифчика недосчитываюсь. Ты извини... А как я от тебя уходила?
– Ты не уходила, я вызвал такси к самому подъезду.
– Да? Ну, ладно. Слушай, а давай я подъеду, посмотрим на твою находку. Может, и правда мой?
– Подъезжай, чего уж там...
Я вышел на балкон и закурил. Боже, как всё-таки интересно устроена жизнь! Сколько страстей кипит в каждой клетушке, на которые поделены наши многоэтажные жилища! И домов таких – пруд пруди по белу свету. И везде, в любой комнатёнке, на каждом квадратном метре – бескорыстие и коварство, обольщения и разочарования, лямуры и измены, скандалы и примирения... Короче, жизнь!
Вот снова! Где-то, на верхних этажах, раздался вдруг истерический женский крик, вслед ему, чуть потише – мужской. Зазвенела бьющаяся посуда, упало что-то тяжёлое...
Ни к чему мне всё это! Сейчас приедет Алёнка, примерим ей этот чёртов бюстгальтер.
Где он, кстати? Я хлопнул себя по карману, вбежал в комнату и остолбенел, отчётливо вспомнив, что лифчик я забыл на кухне у Стаса.