Со мной часто бывает: хочется спрятаться. Любовь к одиночеству и привычка вечно смотреть в окно - это с детства. Родители часто оставляли меня в доме у деда и бабушки, когда я болела. У деда был свой дом с садом-огородом, а мои родители построили в этом же дворе свой маленький каменный домик с низкими окошками - одна комнатка и кухонька. Каменушка, как мы называли наш домик, всегда быстро остывала. Тепла растопленной печи кое-как хватало на ночь. Да мы, собственно, и проводили в этом доме, по преимуществу, только ночи. Днём родители были на работе, мы с братом в садике, а вечером отец растапливал печку, мама готовила наскоро ужин, а потом все вместе отправлялись в дедовский дом - разговоры, карты, чай... Когда мама ещё была беременна мной, брату Валерке было около двух лет, и однажды зимой родители, уложив его спать, отправились к старикам. Не прошло и полчаса, как послышался робкий стук в окошко... Глянув в темноту двора, бабушка обомлела - маленький Валерка стоял на снегу в одной ночной рубашке и улыбался. Оказывается, он не спал вовсе, а притворялся, и когда родители ушли, потыкался в закрытую дверь, да и вылез в форточку, благо, что окна были над самой землёй...
Особенно мне нравилось бабушкино яблочное варенье - дольки яблока в нём казались мне прекрасным янтарём - они так же прозрачно-медово светились на блюдечке. Как янтарные камешки, они, казалось, хранили в себе тайну, и очарование, невероятное притяжение этой тайны, делало их бесценными в моих глазах. Наверное, поэтому янтарь был и остаётся для меня всегда самым любимым, самым драгоценным камнем.
По субботам бабушка пекла пироги. Запах подошедшего теста на всю жизнь будет связан у меня с ощущением простого детского счастья. Если в доме пахнет тестом - значит всё хорошо, все живы-здоровы, все рядом. Одним из любимых детских занятий было наблюдать, как священнодействует бабушка над пирогами: раскатывает тесто, начиняет его грибами, капустой, рубленой печёной морковкой, малиной... Как ставит, благословляя, в печь. В это время надо сидеть тихо, не мешать, а то можно и подзатыльник получить - пироги, как и хлеб, - это святое. Дедушкиной обязанностью было заваривать чай. По осени, когда в доме было много яблок, он часто бросал в заварник кожицу антоновки. И чай приобретал тонкий яблочный аромат... Мною было выбрано место между торцом стола и буфетом, где я сидела на табуретке и видела всё, что происходило на просторной бабушкиной кухне.
Вспоминается мне, чаще других, один летний день в этом доме, которого уже давно нет на земле, но он живёт в пространстве моей памяти, и чем взрослее я становлюсь, тем чётче становятся очертания, запахи, звуки этого благословенного дома...
Мы с дедушкой дома одни. Бабушка ушла на базар, а мы домовничаем. Дед варит щи, а я маюсь от невозможности выйти во двор по причине какой-то очередной своей болезни.
- Деда Гриша, дай мне карандаш, я рисовать хочу, - просьба повторяется уже в который раз, но остаётся без ответа. Дед режет морковку, лук и сердито зыркает на меня из-под очков.
- Я тебе что - карандашная фабрика?! - слышится наконец. Морковка отправляется в щи, а дедушка торопливо лезет в подпол. На столе появляются две банки. Одна - с квасом, другая - с бражкой. Дедушка кладёт мне в квас ложечку сахара - я так люблю, и когда мы держим в руках каждый свой стакан с соответствующим напитком, он роняет: - Бабушке только не говори! Это звучит как тост, который объединяет нас в этом тайном застолье...
Подобревший дед неспешно чинит мне химический карандаш, потом закуривает папиросу и погружается в чтение роман-газеты. Я рисую на клочке бумаги какие-то каракули, дед шелестит страницами журнала, радио на стене бормочет что-то про большие успехи советских людей со странными именами «хлеборобы» и «сталевары». Часы тикают на буфете, отсчитывая время, которое я ещё не умею определять, а потому мы не будем его торопить, и этот тихий солнечный и счастливый день будет длиться, длиться, длиться...