***
Только в родной деревне, которая когда-то казалась мне такой огромной, я заметила, как выросли мои дети. Дом стал меньше. Улицы стали уже. Степи обрели края. А дети, мои маленькие дети, стали больше. Они сидят с подругами на скамейке, что-то обсуждают, смеются, я смотрю на них издали и не узнаю. Ещё недавно я там же и так же сидела... А теперь я стою поодаль и будто бы смотрю на себя со стороны...
***
Вдали с велосипедом стоит щербатый шестилетний мальчишка Витька. Рассматривает меня. Уверена, что помнит меня, но не решается подъехать. Подзываю его. С радостью бежит со всех ног.
- Здравствуй, Витя! – говорю.
А он мне:
-Здорово!
- Как дела у тебя? – спрашиваю.
- Зае..сь!
- О! А что так?! – подпрыгиваю я от неожиданности.
- Хорошо дела только у девок. У мужиков – зае..сь!
Философия! Ничего не поделаешь!
***
Русская деревня. Здесь всё: чернозём, песок, степи, курганы, ветра. Мои ноги хорошо помнят эту землю. Раскалённую. Холодную. Холодную сверху и горячую при погружении, когда земля хранит в себе жар вчерашнего дня. Эта земля горит в моём сердце. А совсем недавно я босиком бежала по раскалённому ереванскому асфальту. Зрелище, конечно, потрясающее – прилично одетая женщина бежит почему-то босиком. От кого? Почему? Армяне – очень неравнодушные люди, поэтому им нужно знать всё. А я не могу останавить свой бег – уж слишком горяч ереванский асфальт! Порвалась босоножка. Решила снять обувь и пробежаться, как в детстве. Тем более что живу недалеко от Дома печати. Но, видно, погорячилась – ожога не получила, но ощущения не очень приятные. Да и «шухур-мухур», то есть шум-гам, поднялся на улице. И сейчас, когда я, босоногая, встречаю каждое росное утро в старом саду и устраиваю языческие пляски, мне вспомнился ереванский горячий асфальт.
***
Ночное небо. С россыпью звёзд. Маша и Кристина лежат на покрывале во дворе, долго всматриваются в чёрное полотно, испещрённое перемигивающимися алмазами. Потом обе резко вскакивают и с криками убегают. «Мы так долго смотрели в небо, что оно начало смотреть на нас и засасывать!» - объясняют мне.
***
Мир моего детства был наполнен суевериями, приметами и деревенской магией во всех смыслах этого слова, хотя здесь Бог живёт в каждом доме, как сказал Бродский. Деревня учит видеть мир по-другому. К примеру, выходишь ночью на порог - и сразу взгляд на небо: молодой месяц стоит на рогу - к дождливой погоде, луна «окольцована» туманностью - к суровому холоду. А по утрецу присматриваешься к солнышку: восходит в тумане – к душному дню, если сильно жарит, вечером точно дождь будет. Я была то ли самостоятельным, то ли очень одиноким ребёнком – вроде со всеми и в то же время одна. Очень любила сидеть и «гутарить с бабками», от которых получила «народные» знания. Я даже не подозревала, что эти знания так глубоко во мне засядут и будут всплывать тогда, когда это необходимо. Никогда не иду в лес, не прочитав заговор от змей и клещей. По утрам смываю плохие сны. Моя бабушка не слыла знахаркой, но всем внукам заговаривала разные болезни. Бывало, появится на глазу ячмень - баба Маша пошепчет, поп-люёт в глаз, а к вечеру ячменёк рассосётся. Этот шёпот до сих пор звучит у меня в ушах. Другая бабушка «отговаривала» людей от страхов. Я всё просила её «отговорить» мои страхи, но она всегда гнала меня. А я так боялась тёмных углов, шевелящихся занавесей и больших пространств. Мир был таким огромным, а я маленькой. Если я слышала детский крик «ма-а-а-а-ма» издалека, мне казалось, что этот ребёнок заблудился в мире и его крик слышен во всей Вселенной, а не в околице... Я до сих пор боюсь спать одна в тёмной комнате. Видимо, придётся самой заняться решением этой проблемы...
***
Небесное шоу со звездопадом неожиданно завершилось. Смущённо зарделся рассвет, будто темнота, неожиданно сошедшая, обнажила что-то потаённое, интимное.
В это утро, первое утро моего возвращения на родину, мне не хотелось спать. Нестерпимое желание пробежаться по утренней росе, охлаждающей ноги до ломоты костей, завязнуть в податливой отдыхающей пашне, которая хранит в себе тепло вчерашнего солнца, и потом снова погрузиться в росные травы, чтобы омыть грязные ступни, не давало покоя.
Деревня ещё спала. Лишь где-то на окраине подавал голос старейший из петухов и лаяла загулявшаяся собака. Подхватив юбку, я побежала в старый бабушкин сад, который плавно перетекал в молодую посадку, затем в бахчевое поле, луга для покоса и упирался в реку, на берегу которой папа посадил вишни. Сколько длилось моё сумасшествие, я не помню, но, вдоволь набегавшись, я упала на траву под молодой, усыпанной кровинками, вишней, свесившей надо мной свои тяжёлые ветви. И – о, чудо! Небо закружилось у меня перед глазами, затем будто распахнулось и замерло. На мгновение установилась оглушительная тишина. И вдруг с неба упала сначала одна вишенка и звонко плюхнулась в сонную воду. Потом – другая, третья... Почему я раньше, когда жила в деревне, не знала, что сезон звездопада совпадает с вишнепадом?!! И тогда я почувствовала, что целый год в городе буду скучать именно по этому мгновению и захочу его снова поймать.
***
Дом... Старый бабушкин Дом... Это святое место, ибо только здесь я чувствую неразрывную связь с родом. Дверь с обшивкой. Старая кровать. Старый шкаф. Потемневшая от времени со светлым ликом икона. Мощные дубовые половицы. Почерневший от пожара сорокалетней давности потолок. В потолке крюк, на котором некогда висела люлька. У бабушки было четырнадцать детей. В этом Доме особый запах, который я помню с рождения и которым было пропитано всё моё детство. Приезжая домой, я первым делом иду в Старый Дом, чтобы поздороваться с ним. В минуты смятения и принятия важного жизненного решения я тоже там.
***
Валяюсь в шелковистой траве в саду. Небо в яблоках – яблочный белый налив прозрачен. Позвоночником чувствую пульс земли. Я сильна. И с каждой минутой становлюсь всё сильнее и сильнее. Городское истощение уходит в прохладную землю.
***
Каждое утро Мария просыпается ни свет ни заря, чтобы услышать молочную песню. Мир замирает, и с каждого двора слышен звон молока о подойники. Маша любит молоко и Корову. Каждое утро провожает свою любимицу на пастбище и каждый вечер встречает её. В одно утро она проспала и долго бежала за Коровой с литровой кружкой, причитая: «Ну, может, у неё хотя бы пена для меня осталась?»
А по вечерам проходит особая церемония встречи с Коровой. Мария обнимает её массивное тело и начинает нараспев приговаривать: «Ты такая красивая Корова! У тебя такая красивая шёрстка! У тебя такие красивые копытца, они похожи на каблуки! У тебя самые красивые в мире коровьи глаза и самые длинные ресницы!» Корова млеет от ласковых слов, а потом её глаза наполняются слезами. Огромные коровьи слёзы падают в землю...
***
Проходим с Кристиной мимо Дозора – огромного дворового пса на цепи. Он надрывается, гавкает на нас. Когда миновали псину, Кристина недоумённо меня спрашивает: «Я не поняла, а за что он на нас наорал?»
***
Здесь, в родном доме, все чувства как-то обостряются. Будто бы ты возвращаешься в детство, к своим истокам, и только начинаешь жить, потом накатывает жизненный опыт, и ты теряешься. Но чтобы разобраться в себе, в ситуации, мне всегда нужно было вернуться домой.
Столько боли и радости живут в уголках родного дома.
***
Несколько дней сплю почти беспробудно. Психологи поставили бы диагноз, что это депрессия и уход от реальности в мир сна – так психика защищается. В эти дни во мне умер оптимист до блаженства... В деревне со мной это часто случается: после дикой радости приходит отчаяние. Хорошо любить деревню издали, а вот когда поживёшь в ней, прочувствуешь, каково это, мучительно начинаешь размышлять, как же здесь люди выживают. И ещё умеют радоваться. И ценить минуты радости.
Вечереет. Уже все дела по хозяйству и дому переделаны. Долгий, 17-часовой рабочий деревенский день на исходе. Женщины, красивые и неугомонные, сменившие свою рабочую одежду, на чистые халаты и платьица, сидят на развале брёвен и заливаются смехом. И радость-то льётся из ничего. А я с трудом понимаю, чему тут радоваться, когда у одной муж с утра залил за воротник и сейчас дрыхнет в саду на топчане, другой корова на ногу наступила и раздробила кость, третью «бык повалял», у четвёртой какая-то болезнь костей, которая в скором времени вгонит её в гроб, потому что здесь на лечение ни у кого нет денег, у пятой... у шестой... Но они не обсуждают это. Они радуются вечеру. А по дороге, тарахтя и дребезжа, проезжают редкие машины. И я знаю, что каждая такая машина собрана из нескольких искарёженных, неходовых машин, которые можно купить подешёвке... Не хочу просыпаться и осознавать всё это.
***
Сижу на скамейке в лесхозе. Жду тётю. Туда-сюда ходит парень. Вернее, уже целый мужик. Не поздоровался, но косится. В конце концов, не выдерживает и обращается ко мне:
- А ты чья будешь?
Я не представляюсь, но говорю:
- Коля, я одноклассница твоего брата.
Он удивляется. Спрашивает имя. Я отвечаю:
- Елена.
Он смотрит на меня с опаской. Вкрадчиво спрашивает:
- Это ты та Елена, которая рассказы пишет?
- Да, - отвечаю я.
Парень начинает суетиться. Прощается, мол, у него дел много, и уходит.
Ну не захотел Коля быть героем моего рассказа.
***
Вчера вечером мимо нашего двора прошёл дядя Валера. Поседевший. Согбенный. А я помню его ещё молодым, когда он привёз свою невесту из казахских степей знакомиться с родителями. С тех пор прошло лет двадцать пять. И вот он идёт, погружённый в свои мысли. В руках у него трепыхается пакет с такой чудесной речной рыбой. Папа восклицает: «Валер, и где ж ты столько рыбы наловил?!»
На следующее утро дядя Валера принёс нам целый пакет рыбы. Просто так. Кристинка, уплетая рыбу, всё приговаривала: «Я никогда не кушала такой вкуснятины!»
***
Много лет у нас по соседству жила Нюрка. Все говорили, что она ведьмачила. Странная женщина была. Неграмотная, но вечно совершала какие-то ритуалы. Казалось, что она родилась так давно, что уже сама не помнит этого дня. Постарели её дети. Умер сын. Умер муж. А она всё была в той же поре. Гладкая кожа. Глаза со злым прищуром. Многие её обходили стороной. Когда я с ней сталкивалась, всегда шептала: «У меня семь сил, у тебя одна!» Она плевала мне вослед и шла дальше.
А однажды, сидя пополуночи на скамейке, я увидела, как через её забор к окну нашего дома на ветру змеится платок. Там, за окном, спали мои дети. Тут я вскипела – думала, убью эту ведьмаку. Схватила камень и полезла через палисадник на фундамент дома около забора. Запустила камень, она взвизгнула, выдернула платок и убежала.
На следующий день, сидя в саду, я услышала, как Нюрка вместе с другой соседкой обсуждают меня: «Как эта ведьма Ленка приезжает, у меня скот дохнет!» А та ей вторит: «А у меня куры полегли!»
...Нюрку забрала к себе дочь, продав дом. Теперь у нас другой сосед. Прошёл несколько войн. Весельчак. Балагур. Жить стало спокойнее... И скота у него нет - некому подыхть от моих «чар»...
***
Всё моё детство прошло на железнодорожной станции «Морец». Дедушка был начальником станции. Там же работали бабушка, папа и ещё несколько родственников. Я привыкла к форме железнодорожников, ночному дрожанию дома, когда проходили поезда, дневной радости прибывающих и встречающих. Я важно расхаживала по перрону и со всеми здоровалась, будто бы каждый человек мне был знакомым (это потом мне дядя Вова объяснил, что не нужно приветствовать всех). Мне нравилось наблюдать за людьми на вокзале. Именно в моменты встреч и прощаний. А за молодыми парочками, чего греха таить, я подглядывала и представляла, что когда-то кто-то и меня так будет провожать или встречать.
Поезда уносились вдаль. И я чувствовала, что люблю дороги. Была в них какая-то магия, которая завораживала и манила. А люди, сидящие в поездах, мне казались такими счастливцами. Наверно, это давали знать о себе неугомонные цыганские корни.
Сейчас я прошла много дорог, но всегда возвращаюсь на железнодорожную станцию «Морец». Она сейчас кажется такой маленькой, но до сих пор через неё проходит много дорог. Одна из них – моя.
***
О, этот волшебный золотистый арцахский напиток, который дарует здоровье болящим, возвращает молодость старикам, наполняет весельем сердца молодых! Хороша тутовая водка! Хороша! Но так тяжела для русского человека. Песен мы не пели. Ногами кренделя не выделывали. Я уснула, не допив первую рюмку, как и моя мама. У папы после первой покраснели шея и лицо, после второй он отошёл ко сну. Чуть не проспали всё на свете... А арцахский Давид, виновник всего этого, в это время, наверно, лежал в своём гамаке в вишнёвом саду и изучал очередную книгу о наконечниках стрел и другом оружии, которые он насобирал на минных полях мятежного Арцаха.
За день до моего отъезда в Россию звонит деминёр Давид и говорит:
- Лена, вот ты едешь в Россию...
- Да...
- В русскую деревню...
- Да, - отвечаю я, не понимая, к чему он клонит.
- Неужели тебя не спросят о тутовой водке?!! – воскли-цает Давид.
- Если честно, я об этом не думала, - парирую я.
- Я тебе сегодня привезу тутовую водку. Никак нельзя в русскую деревню без арцахской водки ехать! – с особым энтузиазмом, свойственным только армянам, кричит он мне в трубку.
И что вы думаете, привёз, отмотав почти 400 км!
В общем, утром в русской деревне после тутовой ночи всё было «лох лава», что в переводе с карабахского диалекта означает - всё здорово. А папа готовит русский яблочный самогон для арцахского друга.
***
Собралась я с детьми в райцентр. Вышла на трассу. Автобуса нет двадцать минут... тридцать минут... сорок минут... Дальше ждать уже не имело смысла, а ехать в Елань нужно. Дети за эти сорок минут уж всю остановку обковыряли, пытаясь выдрать разноцветные камушки из мозаики. Я тоже так делала в детстве. Решила я тормознуть попутку. Остановилась одна. Дети говорят мне, указывая на водителя:
- Мама, так это же китаец!!!
- Какой вам тут китаец?! – не соглашаюсь я с ними. – Наверно, татарин.
А они мне перечат: «Ну нет, это точно китаец», хотя в жизни они не так уж много видели китайцев.
Садимся в машину, завязывается беседа. Водитель спрашивает меня: «Ты местная? Как фамилия?» Я представляюсь. В свою очередь его спрашиваю: «А вы в Вязовке живете?» Он ехал со стороны Вязовки, отсюда у меня и возник вопрос. Он мне: «Нет, сейчас в Елани, а вот когда приехал из Китая в 62-ом году...».
Тут я восклицаю:
- Так вы китаец?!
Дети на заднем сиденье ликуют: «Мы же тебе говорили! Мы же тебе говорили!»
Китаец утвердительно отвечает и начинает рассказывать свою историю. Его мама – русская, родом из Краишево, поехала работать во Владивосток, где тяжело заболела тифом. Один китаец ее выходил и женился на ней. Переехали они в Китай, где и родился мой попутчик.
Я спрашиваю у него имя. Он представляется:
- Савушкин Сергей Леонидович!
Мое лицо вытягивается от удивления: китаец Савушкин!!!
А Савушкин объясняет:
- Это здесь я взял такое имя, а вообще-то меня зовут Чу Го Чин.
Тут я вспоминаю своего дедушку, который был начальником на железнодорожной станции. Чу Го Чин восклицает:
- Так ты его внучка?! Конечно, я его знал. Василий Егорович еще в 1962 году помог мне с работой.
Я спрашиваю китайца, где именно в Китае он родился, потому что через несколько дней я должна была полететь в Урумчи на книжную выставку. Заслышав название «Урумчи», он прослезился:
- Синьцзян – моя родина. Я родился рядом с Урумчи, в Чугучаке...
Некоторое время мы молчим, наверно, оба размышляя о том, что все в жизни не случайно. И эта наша встреча не случайна. Потом я его спрашиваю, может, что-то ему нужно из Китая. Он смотрит на меня удивленно некоторое время, потом говорит:
- Я так хочу китайскую губную гармошку... Простую деревянную губную гармошку... У меня в детстве была такая.
Когда я попала в Урумчи, поняла, что мне не удастся выполнить желание Чу Го Чина в полной мере: с друзьями и волонтерами мы объездили весь Урумчи в поисках губной гармошки. Время отъезда приближалось, а деревянную губную гармошку я так и не нашла. Очень нервничала. Заходила во все магазины и спрашивала, есть ли у них «коуцин», то есть гармошка. Продавцы отрицательно покачивали головой. Наверно, китайцы уже не играют на губных гармошках. Наконец-то в одном магазине музыкальных инструментов я обнаружила этот «раритет», правда, не из дерева. Но зато из Урумчи. С родины. Купила три штуки, потому что мои дети, заслышав, что хочет китаец, тоже пожелали себе гармошку...
Так удивительно, что мой Китай начался с моей родной деревни... А в Елани китаец Савушкин отстроил китайскую баню...
***
Рядом с нашим домом притулился маленький облупленный домишко, в котором родился великий человек - Алексей Иванович Кострикин (12 февраля 1929, с. Большой Морец – 22 сентября 2000, Москва) — советский и российский математик, специалист в области алгебры и алгебраической геометрии. Семья была самой обыкновенной – крестьянской, многодетной, и Алексей был десятым ребёнком. В 1947 году он поступил в Саратовский университет, откуда через 4 года как лучший студент был переведён в МГУ на механико-математический факультет. Кто знал, что через несколько лет это дарование из Большого Морца станет доктором физико-математических наук. С 1963 года Алексей Иванович преподавал на механико-математическом факультете МГУ. Член-корреспондент Академии наук СССР. Научный сотрудник отдела алгебры Математического института им. В.А. Стеклова. Декан механико-математического факультета МГУ (1977 — 1980). Заведующий кафедрой высшей алгебры этого факультета (1972 — 2000). Заслуженный профессор МГУ. Награждён Государственной премией СССР.
Основные работы в следующих областях: конечные группы, неассоциативные алгебры, алгебры Ли, группы когомологий, комбинаторная теория групп и алгебр, теория представлений, целочисленные решетки. Одним из важнейших научных достижений А.И. Кострикина является решение ослабленной проблемы Бёрнсайда для простого показателя. Автор многочисленных статей, книг и учебников, в том числе известного университетского учебника «Введение в алгебру», который выдержал несколько переизданий и переведен на многие иностранные языки.
Алексей Иванович Кострикин – дядя моего отца, тоже Алексея Ивановича. Когда-то в этом ряду домов (7-8 подворий) жили одни наши родственники, дворы были открыты, так как не от кого было ограждаться – все свои. Жили большой семьёй, делали всё сообща, и многочисленные детишки воспитывались вместе. Но шло время. Кто-то почил, кто-то деревню поменял на город. После смерти бабы Шуры – невестки Кострикиных, которая оставила в моей памяти яркие впечатления – она всегда надевала разноцветные носки или тапочки и говорила, что это для того, чтобы колдуны не заколдовали - дом был продан. За всю историю владения домом новые хозяева ни разу его не покрасили. Так он и стоит более двадцати лет - выгоревший и облупленный. А когда стараниями Виктора Алексеевича Головачёва – племянника Алексея Ивановича – в районном музее был открыт уголок Кострикина, а Большеморецкой средней школе было присвоено имя великого земляка, встал вопрос установления мемориальной доски на дом, новая хозяйка – смурная Анька Рожиха, начала сопротивляться: «Что за позорище – на моём доме будет висеть какая-то памятная доска!» В общем, не разрешила. И даже звезду, которую вешали на ворота участников Великой Отечественной войны, убрала. Какая ей разница, кем был какой-то там Кострикин. Но дом Алексея Ивановича, слава Богу, до сих пор стоит, а во дворе растёт раскидистый мощный вяз, который помнит его крестьянское босоногое детство.
***
Не сложилась личная жизнь у Нади. После очередной попытки построить семью она с тремя детьми вернулась в отчий дом. Отец частенько её попрекал, что, мол, переходишь от мужа к мужу, будто по рукам пошла, а Надька ему в ответ зло бросала: «Есть в кого!», припоминая, как в её детстве в их дом приходили всякие отцовские поклонницы – то стёкла выбивали в доме, отчаявшись добиться его любви нежностью, то приезжали за какими-то письмами, пытаясь скрыть от мужей свои прошлые привязанности, а дальше уже горько начинала размышлять про себя, что все идёт из детства.
Вообще их род очень любвеобильный. Бабка Зинка то ли от одиночества, то ли от старческого маразма влюбилась в девяносто лет в мужика лет шестидесяти. Конечно, в свои девяносто она была хороша – миниатюрная стройненькая старушенция могла дать фору любой шестидесятилетней бабе. И всё бы хорошо, если бы не прошлое её жениха: он отсидел лет пять в тюрьме за изнасилование... мужика, с которым они играли в карты, а потом поспорили. Но бабка Зинка умерла в девяносто шесть лет в любви.
Надькин дядя страдал от повышенной сексуальности. Если ему жена не давала, у него просто ноги отнимались, и тогда он лежнем лежал на постели, забывая про работу в огороде. Бывало, что приходилось врача вызывать, чтобы тот сделал Федьке укол от стояка. А однажды дядю Фёдора даже на «Скорой помощи» увезли. Надя помнит, как они с братом сидели на заборе, наблюдая за этой картиной и горланя: «Мимо нашего окна пронесли покойника, у покойника стоял выше подоконника!», а дядя пальцем им грозил – мол, вот вернусь и задницы вам надеру.
Другой дядя умудрился поиметь роман сразу с тремя женщинами одного рода: с бабушкой, дочкой и внучкой. Бабушке было сорок семь, дочке тридцать два, а внучке шестнадцать. Потом ходил и бахвалился, что бабка в любви искуснее.
Ещё один дядя всю жизнь женится и разводится со своей женой, а в периоды развода они заводят новые семьи, которые держатся максимум по году, потом снова их семья воссоединяется.
А у тёти Вали было пятеро мужей и все померли от сердечного приступа... в бане. Черт только знает, что она там с ними делала.
Другая же тётя родила шестерых сыновей от мужа, все надеясь родить дочку. Потом муж запил, а она, будучи уже сорокапятилетней женщиной, нашла себе молодого друга и родила дочку. Молодой друг на ней не женился, тогда она вышла замуж за миллионера из городских, который всех её детей выучил в престижных университетах.
И после всего этого отец смеет её попрекать, что у неё трое детей от разных мужей и личная жизнь не сложилась, когда можно даже в девяносто найти мужа и умереть в любви?
***
В детстве я так мечтала о котёнке. Но папа не разрешал. У нас жил слепой и облезлый кот Васька, который, наверно, мог бы претендовать на попадание в Книгу рекордов Гиннеса, так как появился он на этом подворье, когда мой отец был ребёнком, и дожил до моего сознательного детства, хотя папа мой вступил в брак тридцати лет от роду. Но я хотела котёнка... Решение пришло неожиданно, когда я начала донимать баб на одном из повседневных посиделок у бабки Филипповны. Она меня спровадила в сарай, где у неё сидела кошка с котятами. Этих котят я утащила к себе домой и спрятала в старой летней кухне. На следующий день на посиделках у бабки Анютки я просто извела всех, зная, что и в этом дворе есть котята. Бабка Анютка сама отдала мне котят.
Несколько дней я пропадала в летней кухне – бегала туда-сюда, выпрашивала у матери молоко... Утренний голодный плач котят привлёк внимание папы. Он открыл кухню и застыл на месте... Так накрылась моя мечта о котёнке...
Но через много лет я очень коварно поступила с родителями: подарила папе белого персидского кота на день рождения, тем самым обязав его нести ответственность, а маме – чёрную персидскую кошку. И начали кошки плодиться. А белый кот даже воспитывал папу. Если человеческое существо его пинало, он бежал на кровать и гадил там. Папа был в негодовании. Потом воспитался. И зажили они с котом в большой любви. Даже спали вместе. Пока кота не убили: он был настоящим вегетарианцем, брезговал мясом, ел овощи и фрукты. Убит он был на огородах, где пожирал у всех подряд огурцы.
Персы в нашем доме уже выродились. Но кошек полный двор...
***
На радость двум маленьким девчонкам-сестричкам кошка Лизка принесла приплод незадолго до их прибытия в деревню к бабушке. Баба Люба хлопотала – принесла в летник коробку подобротнее, заполнила её козьим пухом, перенесла туда роженицу и её трёх слепых детёнышей, утром и вечером приносила для кошки парное молоко и из пипетки кормила котят, которые нередко оставались голодными из-за нехватки корма у их мамашки. Ежевечерняя процедура ухода за кошачьим семейством зачастую затягивалась допоздна. Женщине нравилось быть рядом со своей любимицей, которая дарила ей ласку и успокоение после напряжённого рабочего дня. В эти моменты она неизменно думала о своих детях и внуках. «Вот Маша и Кристина приедут, сколько радости будет! – размышляла баба Люба. – Как слёзно Машуля просила никому не отдавать котят». Внучки её жили далеко – ближнее зарубежье вдруг стало дальним, и девочки гостили у бабушки лишь в летние месяцы. К их приезду баба Люба, вдоволь наскучавшись, тщательно готовилась: малину, смородину, крыжовник поливала от души, ухаживала за огородом, вязала варежки, носки, шарфики, и вот – ещё котята...
Несмотря на двухчасовой перелёт, а затем шестичасовую тряску на автобусе от города до деревни, девочки после обниманий и целований бросились в летник. Почти целый год они ждали этого сладкого момента! И вот он наступил! Кристина бойко погрузила ручонки в ящик и достала два пушистых комочка – рыженького и беленького. «Это мои! Это мои!» – радостно завизжала она. Маша, надув губки, взяла оставшегося котёнка - чёрного, короткошёрстного, длинноносого, подслеповатого – обречённо прижала его к себе: «А этот только мой будет!» Лизка спокойно сидела в ящике и наблюдала за детьми – каждое лето эта картина повторялась, и кошка была уверена, что девочки не причинят зла её малышам.
Потекла череда дней в восторгах, радостях и заботах. Кристина находила наслаждение лишь в игре с котятами – она мастерила для них «мышек», нанизывая на нитку шуршащие бумажки, строила домики, шила одёжки, примеряя их без конца на своих подопечных, которые были для неё лишь мягкими и главное – живыми существами. Маша отнеслась к своей миссии более ответственно: во-первых, она разузнала, кто её котёнок – мальчик или девочка, затем подобрала ему имя. Мишка! С первыми петухами она просыпалась, чтобы самой принести парное молочко своему любимцу. Он лакал, сверкая розовым язычком, а Маша приговаривала: «Ешь, Миша, ешь! Расти большим, красивым и умным!» Затем объевшегося котёнка уносила в дом и скрывалась с ним под одеялом в своей постельке. Баба Люба вся иcпереживалась: и котёнка жалко – вдруг Маша его случайно придушит под одеялом, и внучку жалко – разве можно лишить её такой радости?! Потом порешила, что Мишка вовсе не страдает от такой опеки – наоборот, зажатый в объятиях спящей Маши, умиротворённо мурчит и даже не пытается ускользнуть. Мария не расставалась с ним ни днём, ни ночью. Самый лакомый кусочек – Мишке! Самую мягкую подушку – Мишке! Самое пенистое молоко – Мишке! И даже попросила купить специальную щётку, чтобы расчёсывать своего Мишку.
Пролетели три радостных в своей суете месяца. Кристина так и не подобрала своим чадам имена, остались они Рыжиком и Белюньчиком – миленькими и лохматенькими. А Миша превратился в роскошного, важного кота с чёрной блестящей шерстью. Он ходил горделиво по двору за своей хозяйкой, не отступая от неё ни на шаг. А время расставания неумолимо приближалось. И девочка это чувствовала, и кот. Почти каждый день Маша заводила разговор о том, что Мишку нужно забрать в Армению. Её мама отговаривала: «Миша привык жить на воле и в квартире ему будет очень плохо». Мария доказывала своё, что, мол, она будет его выводить во двор и каждый день выгуливать. Но все уверения оказались бесполезными. Со слезами Маша простилась с Мишей, нафотографировав его на память и наговорив кучу ласковых слов.
В Ереване она каждый день вспоминала о своём Мишке и в подушку плакала. В деревне грустил Мишка – протяжно мяукал у двери, пока не добивался своего – ему открывали дверь и впускали в дом. Он быстрым и ловким прыжком оказывался на постельке, где некогда спала Маша, обнюхивал покрывало, ворошил его, маетно бегал от края к краю, потом начинал плакать. Плакал долго, до изнеможения... потом засыпал тяжёлым сном, уткнувшись в подушку, всё ещё хранящую Машкин запах...
***
Есть в Большом Морце такое место, которое называют Шуваевым бугром. Сейчас уже мало кто помнит, откуда пошло это название. В советское время, когда секса не было, туда зачем-то возили девок. Сейчас это место уже не пользуется популярностью.
«В будке что-то грохнуло, дверь со скрипом распахнулась, и на пороге появился Шуваев-бригадир: коренастый крепыш в солдатском, пустой правый рукав гимнастёрки подоткнут под ремень, в руке – молоток, под мышкой – свёрнутый трубочкой плакат», - так описывает бригадира Ивана Шуваева, моего дедушку, в рассказе «Искра» известный алтайский писатель и журналист, бывший морчанин Виктор Сапов. Иван Шуваев возглавлял бригаду, которая базировалась на бугре за селом, отсюда и пошло название – Шуваев бугор. Действие рассказа разворачивается в 1943 году, когда все мужики были на войне, а безрукий Шуваев с бригадой трактористок работал на благо родины. Старожилы вспоминают, что он не только командовал бригадой, но и ремонтировал всю сельхозтехнику на этом бугре. Дед Иван умер в 1950-ом от гангрены, когда моему отцу, четырнадцатому ребёнку в семье, было всего лишь три года.
***
Всю ночь промаялась. Мучили кошмары. Запомнился лишь один сон, совершенно фантастичный для городского жителя. Я убегала от назойливого стада коз. Миновала одно подворье, закрывая ворота, другое, третье. От стада мне удалось убежать, а вот один настойчивый козёл меня ещё долго преследовал. Потом укусил за шею сзади, перепрыгнув через забор. Ужасно больно было.
На следующий день я узнала своего обидчика во дворе и от души пнула: «Уйди, ты уже меня покусал ночью!». Козёл, наверно, не понял, чем обидел меня, но мирно отошёл.
***
Когда-то наше село носило другое название – Покровское. По церкви Святого Покрова. Поэтому в этот Светлый праздник у нас в Морце всегда Престол. Это когда со всех окружных сёл на определённый церковный праздник съезжаются люди в определённое село.
В детстве я всегда думала, откуда пошло название Большой Морец. Мне казалось, что от большого моря, тем более что село лежит в котловане и каждую весну затопляется водой настолько, что некоторые лишь на лодках выбираются на сушу – в магазин, медпункт, школу, сельсовет, а на взгорье лежат камушки-гальки. А потом мне бабушка рассказала историю, как в бытность её молодости село, которое к тому времени разрослось до десяти тысяч жителей, почти всё сгорело – дома были глиняные и деревянные, с соломенными крышами: загорелся один дом, и пошло гореть всё село. И тогда был большой мор – много людей померло. И никакой Покров не помог. После стольких смертей и закрепилось название Большой Морец.
***
Дед Иван в свои семьдесят пять молодился, писал стихи «про девчонок, юбки и губки». Появлялся в поэтическом обществе часто с молодыми подружками. Семья у него не сложилась, но была дочь, которая в свою очередь тоже родила дочь, а та часто наведывалась к деду, чтобы огород прополоть. Полдня копалась в огороде, а потом исчезала. Дед Иван не мог понять, какой участок внучка прополола, если трава как стояла, так и стоит стеной, пока не обнаружил около забора кусты конопли. Вот зачем внучка приходила! Но махнул рукой: «А чё с ней поделаешь!», разливая своим друзьям рябиновую настойку и нарезая белую свеклу.
В тот год, когда я везла ему диплом победителя одного литературного конкурса – первая награда, я его не увидела. На пороге меня встретила крышка гроба. Сначала я даже не поняла, что это, ведь не мог моложавый дед Иван помереть. Оказывается, он погиб как настоящий поэт – на дуэли: в его доме скрывалась неверная жена, Иван вышел на разборки с её молодым мужем, а тот, изловчившись, пырнул его ножом... Грустно без деревенского поэта...
***
В августе я потеряла зрение. Проснулась утром – на глазах пелена. Страшное ощущение. Очень любила собирать грибы. Промокла. Простуда дала осложнение на глаза. 1 сентября я должна была пойти в первый класс. И не смогла. Целый год прошёл по больницам. Зрение с трудом возвращалось. Первые стихи начала писать в таком состоянии. Отправила в «Пионерскую правду». И однажды в почтовом ящике появился белый конверт. Я его не взяла. Ждала маму, чтобы она достала и вскрыла: я боялась, что это очередное приглашение приехать в больницу. Оказалось, что это письмо из «Пионерской правды» за подписью главного редактора Ольги Грековой. Им понравились мои стихи о весне.
Осенью я пошла в школу. Мне было восемь с половиной лет. Из-за этого я очень страдала. В школе до самого окончания оной оставалась самой длинной девчонкой в классе. Длинной да ещё старшей. Какие только клички ко мне не прилипали. Но особенно долго меня называли Сосулькой. Это вообще отдельная история.
В школьном театре я всегда соглашалась на роли, которые никто не хотел брать: Кикимора, Баба Яга, Ведьма, Кощей... А однажды согласилась сыграть Снежную Королеву. О, эта проклятая роль! Там по сценарию Снежная Королева по рации связывается со Снеговиком: «Ведро! Ведро! Ты слышишь меня? Я – Сосулька!» И всё – эта Сосулька ко мне прилипла надолго. Никто никогда не называл Бабой Ягой, а вот Сосулькой – с большой охотой. Это мучение длилось до тех пор, пока меня не научили некоторым приёмам: самые активные дразнильщики получили по морде и заглохли. А уж когда они стали повзрослее и начали в меня влюбляться, я отыгралась.
***
В конце десятого класса я стала юнкором районной газеты «Еланские вести» (бывший «Ленинский путь»). После занятий в школе садилась на велосипед и ездила по полям, полевым станам, лугам, чтобы взять интервью у тракториста, комбайнера, доярки, поварихи... Всегда хотелось плакать от гордости за этих людей. И я им благодарна за то, что они научили меня ценить землю.
***
Не могу оторвать от него взгляда. Он прекрасен в своей согбенности и мозолистости. Он – романтик преклонных лет, только что подаривший мне розу.
Автобус, следующий из какого-то села. Маленький и ободранный. С трудом пробираюсь в транспорт меж корзин, сумок, коробок с пищащими цыплятами в проходе и сразу ловлю открытую добрую улыбку – старик с трудом держит голову, внимательно рассматривая меня выцветшими, белесыми глазами. Показывает на свободное место рядом. Присаживаюсь, подбирая длинную юбку, уже всю извалтуженную в пыли. Извиняюсь. А он протягивает мне ароматную садовую розу... Такой же запах был у первых поцелуев в школьном саду. Я несколько ошарашенно беру в руки этот неожиданный и роскошный подарок, а он продолжает трогательно улыбаться. От его глаз разбегаются морщинки, в которых многовековые радости и тревоги, беззаботность и тяжелые трудовые дни на жгучем степном солнце.
Он выбирается из автобуса на остановку раньше меня. Я смотрю в окно – старик приподнял руку – мол, прощайте, барышня.
В тот вечер его роза завяла, навеяв много ассоциаций, но утром распустился её бутон...
***
Помню свое первое свидание. Мальчишка, который мне очень нравился, подошёл ко мне и сказал: «Ленка, а давай с тобой вечером на мопеде тушканчиков пого-няем!» Это случилось тогда, когда он сменил своего коня, настоящего коня, на мопед – в каникулы подрабатывал пастухом и заработал себе на транспорт. Все теплые осенние вечера мы действительно гоняли тушканчиков по лугам, пытаясь наехать на их хвосты.
На следующий год у мальчишки появился мотоцикл. И мы снова летом гоняли тушканчиков, а потом сидели в лесу на берегу ерика и смотрели, как в водной ряби барахтается луна.
Потом у него появилась машина, какой-то побитый «жигулёнок», на котором мы ворошили стога сена на лугах, а потом бегали друг за другом, безудержно хохоча и кидаясь друг в друга сеном. Эхо не успевало передразнивать нас.
Когда у него появилась хорошая машина, он женился, а я уехала учиться в столицу. С тех пор прошло много лет. О первой любви остались самые светлые воспоминания. Я видела того мальчишку несколько раз – из него вырос настоящий мужчина. Мы никогда не разговаривали с ним и даже не здоровались, но всегда улыбались друг другу – я вспоминала тушканчиков, он, наверно, тоже.
***
Когда мы учились в начальных классах, Валентина Ивановна была директором школы. Красивая, стройная, всегда улыбчивая. Когда мы перешли в пятый класс, она решила стать нашим классным руководителем. Ей очень нравился наш класс. Это было прекрасное школьное время. Наша учительница была нам другом. А сколько интересных походов у нас было, потому что Валентина Ивановна всегда была легка на подъём: на велосипедах в поход – почему бы нет, в поход с палатками на несколько дней – почему бы нет... И я уверена, не случись эта трагедия, мы до сих пор собирались бы всем классом в гостях у нашей чудесной Валентины Ивановны. 8 марта 1996 года, когда мы заканчивали 11 класс, у Валентины Ивановны родился первый внук. Сколько радости было! Она поехала в Волгоград, чтобы забрать дочь с внуком из больницы. 15 марта погибли все. Автокатастрофа. Заканчивали школу без нашей Валентины Ивановны. Более десяти лет после этой трагедии я не могла переступить порог школы... Побывала лишь однажды, совсем недавно... Зашла в наш класс – а там все осталось нетронутым... И услышала голос Валентины Ивановны, и увидела нас за партами... Вряд ли я смогу ещё раз войти в школу...
***
Мои дедушка и бабушка были счастливой парой. Поженились в тяжелые военные годы, когда оба, будучи подростками, работали на железной дороге, по которой табунами бегали голодные крысы и которую периодически бомбили – Сталинград не так уж далеко. В детстве дедушка меня водил в придорожную посадку и показывал яму от взрыва бомбы, на дне которой выросла раскидистая яблоня, как символ жизни. С него я всегда срывала молодильное яблочко. И дедушка срывал. Для своей Маши. Они любили друг друга и часто ходили под ручку. Потом он стал начальником станции, а она работала на весовой. Всегда рядом. У него даже мотоцикл был всегда с люлькой. Для Маши. По вечерам мы играли в домино или сидели на скамейке, размахивая ногами. Но больше всего мне нравилось, когда в воскресное утро дедушка на веранде колдовал над сковородкой, в которой зарумянивался блин, бабушка сидела на крыше, вычищая печную трубу, а я, разгуливая по двору, выгрызала в блине дырки и дразнила Шарика. В этом было столько гармонии!
***
Любовь к армянам у меня, можно сказать, с детского сада. В тот период армяне приехали к нам в Морец асфальтировать дорогу и строить дома. Папа подружился с одним из них – кучерявым и смуглым Серёжей. В него я, естественно, влюбилась. Жили они в гостинице рядом с детским садом. Каждое утро, проходя мимо них, я говорила: «Здравствуйте», а потом через частокол глазела, как они завтракали. Армяне приподнимали меня за руки и переносили через забор детского сада. Я садилась за стол, и эти иноземцы кормили меня всякими сладостями, на которые для меня был наложен запрет – диатез. Я с радостью закладывала конфеты за обе щеки, а вечером раздирала руки и ноги в кровь – все настолько чесалось, что удержу не было. В один из таких дней поедания сладостей я сказала моим армянским друзьям, что выйду замуж только за армянина. «И чтобы у него нос был тааакой!» - развела я руки на максимально возможный размах. Помню, как они смеялись долго и заливисто. Тогда я даже предположить не могла, что когда-то Армения станет для меня второй родиной. И во всём виноват Серёжа. Или армянские сладости? Скорее всего, второе. Дело же было в детстве...
***
В Светлую Пасху я любила ходить на кладбище. Любила поминать. Люди клали на могилки конфеты, и мама не могла мне запретить поминать почивших. Бывало, так напоминаюсь, что потом мама надевала мне на руки специальные хлопковые варежки, чтобы я не расчесывала себя до крови.
Всё кладбище я знала наизусть – мне нравилось читать надписи и рассматривать портреты, с которыми я зачастую разговаривала. Только вот никогда не ходила в дальний угол к одинокой могилке. Там был похоронен самоубивец – неупокоенная душа, как говорила баба Настя, который бегал по ночам по селу в виде жеребца. И для меня было великим страхом заглянуть в его глаза на фотографии.
***
Уезжаем. Возвращаемся в Армению. От Морца до Волгограда примерно 370 км. И всё это Волгоградская область. От Еревана до Тбилиси и то меньше, а это два отдельных государства.
Вышли рано утром на автобус, чтобы вечером попасть в аэропорт. Я сижу рядом с Марией, Кристина заняла два других сиденья – дремлет. На остановке в автобус вваливается парень – растрепан, майка перекинута через плечо. Он плюхается на сиденье напротив нас и сразу засыпает. Маша первые минуты смотрит на него недоумённо, потом на её лице появляется отвращение – она сжимает двумя пальцами нос и пыхтит. Спрашиваю её, что случилось. Она мне отвечает: «Бомж!» Я ей: «Нет, не бомж!» И далее у нас происходит такой диалог со сменой эмоций:
- Он же грязный, - ворчит Маша.
- Грязный, но не бомж, - возражаю я. - Наверно, сидел на пыльной скамейке. Посмотри, у него носки чистые, белые...
- Алкоголик? – мучается в догадках Мария.
- Нет, не алкоголик, но пьян, - парирую я.
- Может, у него вши?
Мы присматриваемся к голове, обритой почти наголо. Вшей нет. Тут моя дочь предполагает, уже не зная, к чему придраться, что, возможно, у него есть глисты. Я смеюсь. Она понимает, что задала мне глупый вопрос, а потом спрашивает:
- Мама, а почему он такой?
- Маш, ну, может, у парня что-то случилось. Возможно, его девушка из армии не дождалась или мама умерла, - предполагаю я.
- С чего ты взяла, что он возвращается из армии? – донимает дочь.
Я начинаю рассуждать, что парень ещё совсем молод, обрита голова, Мария меня перебивает:
- А почему ты решила, что его девушка бросила?
- Посмотри, он недавно вены вскрывал.
Мария смотрит на его едва затянувшиеся раны на левой руке. В это время парень что-то бормочет в бреду, и по его щеке стекает слеза. Мария сочувственно смотрит на него и прячет слёзы. Молодой человек неожиданно
встает, с большим смущением оглядывается вокруг, смотрит в окно и понимает, что скоро его остановка.
Выходил он из автобуса, извиняясь перед всеми. Нет, не бомж. Нет, не алкоголик. Но болящий. И от этой боли никто не застрахован.
***
Даль как-то высказался: «Хороша слобода, да крапивой поросла!» Это не о Большом Морце. Несмотря на то, что сейчас в селе проживают чуть более тысячи человек, оно настолько ухожено, что недавно было признано самым чистым и красивым поселением в области. За это администрации были выделены деньги, на которые установлены детские площадки. Пройтись по такому селу – одно удовольствие. И вдали я всегда скучаю по Морцу с его разноцветными домиками, палисадничками, скамеечками и воротами. Мой длинный, вытянувшийся вдоль речки, Большой Морец с соловьиными трелями, уханиями выпи и кваканием лягушек летом и завыванием вольных степных ветров зимой. Но такое несчастье – чувствовать себя счастливой только в дороге: цыганские корни неугомонны. И, наверно, моя прабабка – дочь Ветра и Огня – шувани, которой под силу было и благословить, и проклясть человека, благословляет мой путь и открывает мне всё новые знания.