Дни мои похожи на маленькую кухню, в которой, стоя посередине и не двигаясь с места, можно включить плиту, достать ложку, заглянуть в холодильник или дотянуться до мойки, чтобы выплеснуть из чашки застоявшийся чай. Утром я готовлю обед, по телефону дотягиваюсь до Италии, Португалии и Англии, где живут мои дети и внуки. Потом я одеваюсь, открываю окно, сыплю на подоконник овес и касаюсь полета – голуби уже совсем не боятся рук. Выхожу из дома кормить кошек. Их у меня двадцать. Они ждут возле мусорных баков. У каждой свое имя. Так же у древних народов севера, моих предков, имя – отражение характера. Лестница из моей квартиры дотягивается прямо до первого этажа, где в подвале, временами настороженно затихая, копошится хмурый человечек. Он обосновался там несколько недель назад. Я частенько встречаю его, медленно и тяжело выползающего из своего убежища, в лаковой куртке в черно-белую полоску, как крылья колорадского жука. Он идет, низко наклонив маленькую голову, обтянутую малиновой вязаной шапкой, из-под которой торчат мохнатые брови. Надо бы вынести ему чай и бутерброды. На улице ко мне бежит знакомый малыш. Он просит пшено для голубей. Рассказывает, что сам любит такие же зерна, только усатые. Коричнево-серые кошки, как поток грязной городской речушки, полощут хвостами юбку. Мимо проходит дворничиха. У нее янтарные серьги, которые ей очень идут. Делаю дворничихе комплимент. Она рассказывает, что серьги – подарок студентов. До пенсии она преподавала музыку. Чуть погодя слышу – поет, сгребая мусор в кучу.
Наполняю миски хлебом, вымоченным в рыбьем бульоне. Кошки довольно урчат, радуясь пиршеству, их головы, как у дятлов, мелко трясутся над едой. На десерт каждой раздаю по куску сосиски.
Возвращаюсь домой. Переодеваюсь и снова спускаюсь вниз.
В ларьке возле троллейбусной остановки меня знают – приветливо кивает продавщица. Говорю, что мне нужна капуста, но в это время вдавливается грузная громкая дама, почти вытесняя меня на улицу. Продавщица готова заступиться, но я делаю знак, мол, подожду. Из-за прилавка она пододвигает ко мне коробку с капустой. Наклоняюсь и вижу маленький, свежий бело-салатовый клубок. То что надо! Грузная дама внезапно оборачивается, ее взгляд падает на мой вилочек. Вижу, как мрачнеет ее лицо. «А есть еще такие?» – недовольно спрашивает она, втягивая воздух через носоглотку. Мучиться же будет! «Возьмите»,– протягиваю ей вилок. Дама брезгливо отворачивается, как будто подбирает случайно упавший на меня взгляд и, расплатившись, уходит. Я покупаю капусту, творог и молоко. Возвращаюсь домой. Меня останавливает соседка – ее бросил муж. Мои покупки тяжелеют с каждой минутой, но я покорно стою, внимая её слезам, как добровольная заложница телевизионного сериала.
Приходит вечер. В моей кухне, в моем дне становится тихо и чисто. Посуда вымыта, пол подметен, все накормлены. Я сажусь на табурет и дотягиваюсь мыслями до моих деток... Вдруг – звонок. Отворяю дверь, из темноты робко выглядывают брови – мужичок из подвала. Кажется, его зовут Эдвард. Такое вот странное имя, может, не настоящее? Он просит у меня лекарство от головной боли. Видимо, соседи сказали, что я врач, вернее, была им лет двадцать назад. У Эдварда температура. В последние дни часто слышала его кашель. Даю таблетки, объясняю, как принимать их, кормлю ужином. Он стесняется заходить в дом, торопливо ест на ступенях.
Проходит несколько дней. Они похожи друг на друга. Но это кажется лишь тем, кто не заглядывал в окна моих дней. Ко мне забегает соседская девочка из убогого дома напротив. Кормлю её обедом, читаю сказку. Девочка шумно втягивает в себя лапшу и сопли, слушает и краснеет от удовольствия. Уходя, она говорит, что мой подвальный сосед устроился грузчиком к ее дяде.
Cнова отправляюсь кормить мою коричнево-серую усатую реку. Беру в руки миски, чтобы наполнить молоком, а в них – колючки, видимо, из соседского дома, рядом рубили шиповник. Колючки вонзаются в пальцы.
«Доброе утро!» – из-за мусорных баков показывается малиновая шапка, ко мне навстречу радостно и неуклюже ковыляет Эдвард, пропитанный перегаром. Вот вам и новая работа. «Здрасте», – неприветливо буркаю я, выдирая из ладоней колючки. Эдвард останавливается, топчется на месте, кашляет и уходит. Когда я поднимаю голову, вижу его круглую блестящую спину, обтянутую полосатой курткой. Время тянется к вечеру, облекаясь в свои привычные формы. Звонят из-за границы дети, ко мне тянутся их веселые голоса, но я невольно радуюсь, когда разговор оканчивается. Кажется, Эдвард хотел мне утром что-то сказать. Эти мысли не дают покоя. Перед сном я, как обычно на кухне, молюсь за близких и вдруг понимаю, что думаю об Эдварде.
***
Утро. Спускаюсь по лестнице. Вот подвал, но я не решаюсь позвать Эдварда. Слишком непривычное имя. Язык бьётся о согласные, как будто это закрытые двери. Я не видела его уже неделю. Соседи тоже не знают, куда он пропал. «Может, умер? – предполагают равнодушно, – или домой вернулся, у него вроде дочь есть». Холодает. У нас в подъезде установили домофон. Теперь редко заходят непрошенные гости.
Вечерами в моей маленькой кухне бывает одиноко и зябко, я мыслями тянусь к тем, кого люблю, и тогда внезапно ощущаю, как до меня дотягивается Господь.
