РАССКАЗЦЫ
(из прозаической р е т р о п и с и «Песни для чтения»)
ИНТЕРЕСАНТ
Генсеку Брежневу жить оставалось года полтора.
Ранним воскресным июньским утром я шёл вдоль безлюдной родной улицы (правда, по чужой её стороне) и вдруг – откуда ни возьмись – на подходе к зданию Кинотеатра Элитарного Фильма передо мной возник благообразный старичок.
На нём была белая летняя фуражка и светлый френч сталинских времён.
А ещё - серые выглаженные брюки и не бросающиеся в глаза сандалеты.
Левой рукой старик опирался на обыкновенную аптечную трость.
- Здравствуйте, я в некотором роде интересант, - эта, первая его фраза, явно адресовалась мне.
Я несколько опешил, пытаясь сообразить, что означает слово «интересант».
И заодно моментально вспомнил, как пару лет назад в городе на Неве, в двух шагах от пушкинской квартиры на Мойке, вынырнувший из подворотни пьяный, столкнулся со мной и неожиданно произнёс:
- У меня к вам идеал!..
После чего растворился в окружающей реальности.
Благообразный старичок продолжал:
- Извините за назойливость, но давно ли вы отращиваете Вашу бороду?
« Ну, всё! – скучно подумал я, – опять она, эта тягомотина...»
Дело в том, что незнакомые пожилые люди (по большей части – женщины) почему-то считали возможным, оказавшись со мной рядом в какой-нибудь советской очереди или переполненном общественном транспорте, обратиться с одной и той предсказуемой до банальности тирадой.
При этом – за редким исключением, на «ты».
Тирада, выпущенная в меня страстно и праведно, обычно выглядела приблизительно так:
- Молодой человек, сбрей ты эту бороду!
Зачем она тебе сдалась!
Только старит и целоваться мешает.
Сбрей, милок!
Не позорься!
А состариться ты ещё успеешь....
За четыре неполных года ношения бороды я уже вполне свыкся с тем, что она (моя, а не чья-то) вызывает у множества различных людей повышенное внимание и активное желание вмешаться в естественный ход течения её судьбы.
В институте был один преподаватель, грозивший не поставить мне зачёт, в случае, если я не сбрею бороду.
Якобы симпатизировавший мне ответственный секретарь журнала ЦК ВЛКСМ намекал, что, если я надеюсь увидеть напечатанной собственную рецензию в этом издании, с бородой мне придётся расстаться.
Бабушка каждый день в телефонном разговоре интересовалась, скоро ли я, наконец, посещу её гладковыбритым...
Да и вообще, время было такое, когда борода безошибочно воспринималась социумом как определённый вызов и противопоставление себе.
Не могу поручиться, что ощущение этой перманентно размытой враждебности толкало меня, молодого, на открытое сопротивление вяло умирающей системе.
Скорее, вынужденно и половинчато подталкивало, ища во мне хоть какой-то наружный отклик...
- Давно ли вы отращиваете вашу бороду, молодой человек? Позвольте узнать! – благообразный старец во френче и летней фуражке по-прежнему стоял передо мной.
Я ответил нечто отдалённо похожее на правду.
- Благодарю вас, молодой человек! – сказал старец, – Вы удовлетворили моё любопытство.
А теперь – не откажите в любезности, выслушайте мою просьбу.
И пусть она не покажется вам странной.
Просьба касается вашей бороды.
Наверняка из-за неё вы уже имели сложности.
Наверняка будете иметь ещё.
Так вот – не сбривайте её, молодой человек, пожалуйста,
Сколько сможете.
В ней есть некий мятежный дух!
Честь имею! – старец приложил чуть подрагивающую телесно-голубую ладонь к жёсткому козырьку белой фуражки – и в мгновение ока – пропал.
Соткавшийся из воздуха летним воскресным утром вблизи Кинотеатра Элитарного Фильма, он всего на пару минут вторгся в мои жизненные владения.
Вторгся, чтобы на материальном уровне бесследно исчезнуть.
Ещё несколько лет, всякий раз подходя к зданию Кинотеатра Элитарного Фильма, я рефлекторно притормаживал, вспоминая ту единственную нашу встречу.
А бороду я сбрил.
Месяца за четыре до своего пятидесятилетия...
СТАСЯ
- Вы меня убили наповал! – сказала Станислава Васильевна, мне двадцатиоднолетнему, хорошенько затянувшись.
Она курила импортные тонкие сигареты, коих в Москве восьмидесятого не водилось.
- Из междуногана! – выдохнула статная, почти пятидесятилетняя Стася, – вдогон.
Вместе с выпущенной сквозь ноздри порцией дыма.
После чего выдала порцию серебристо-хрипловатого смеха.
Это в её устах означало наивысшую меру поощрения.
Воздушно залитованную похвалу какой-нибудь очередной моей каламбурной шутке.
А когда Стася впервые среагировала так на мои слова, я поначалу решил, что ослышался...
Стася ещё несколько раз вальяжно-элегантно затянулась – и серо-зелёные большие глаза её в зрачках заметно расширились.
Подёрнулись нежной наркотической дымкой.
«Похоже, она в свои персональные сигареты что-то подмешивает» - снова пришло мне в голову.
Чтобы через пару секунд снова оттуда вылететь.
Мы выпили всей компанией за что-то малосущественное – и Стася вдруг принялась декламировать стихи.
Она их именно декламировала.
Несмотря на показавшуюся мне очевидной пародийность ситуации.
Это были стихи очень известного поэта.
И были они про неё.
Про Стасю.
Видимо, я единственный из всей спонтанно сложившейся за лето субботне-воскресной компании знал их.
Потому что читал.
И даже перечитывал.
В сохранившемся у нас дома пёстрообложечном альманахе «День поэзии» первой половины, ещё оттепельных шестидесятых.
Жила Станислава Васильевна в нескольких троллейбусных остановках от Серебряного бора.
В панельной хрущобе.
Вдвоём с горячо любимой таксой.
И страстнейшим образом желала выучить её охотиться на лис.
Регулярно возила свою косолапую девочку в места скопления лисьих нор.
Где под руководством инструкторов пыталась склонить непокорную к натаске.
Однако та привычно артачилась и нос от лисьих нор высокомерно воротила...
Тогда, по слухам, решительная Стася подобрала уличного котёнка.
А потом его зарубила.
Топором.
На собственном балконе.
Чтобы в таксе кровожадность вызвать.
То есть, охотничий инстинкт...
Гляделось бы логичнее, если бы Стасина такса являлась фокстерьером.
Но мне помнится, что она была именно таксой...
УТРО В СЕРЕБРЯНОМ БОРУ
Был такой период в моей жизни, примерно двухгодичный (точнее, двухлетний), когда с конца мая по конец августа я ездил в Серебряный бор – купаться.
Около шести я садился в пустой троллейбус – и минут через тридцать пять оказывался на конечной.
Откуда ещё минут двадцать с жёлтым, видавшим виды, потрфельчиком в руке, брёл вдоль лесопарковой протоптанной широкой тропинки.
По безлюдной утренней сказке.
Потом под ногами возникал песок.
Я снимал светло-рыжие сабо, брал их в свободную руку – и вскорости добредал до берега Москва-реки – тоже пока безлюдного.
Здесь, не доходя чуть больше километра до знаменитого татаровского пляжа №3, было моё прибежище.
Идиллии не разрушали ни кучки вчерашнего мусора, не бывшие в употреблении и теперь висящие на ветках, без отдачи позаимствованные из автоматов с газированной водой, гранёные стаканы.
Я расстилал старенькое одеяльце, приписанное ко мне по факту рождения (когда я вырос, Бабушка на нём гладила), пристраивал рядом портфельчик с полотенцем, запасными плавками, толстым журналом и парой яблок, а сам заходил в холодящую речную воду.
Напротив, на другом берегу, игрушечно торчали кривые деревенские домики.
Иногда слышался плеск, вслед за которым появлялись проплывающие мимо гребные академические лодки: от одиночки до восьмёрки.
Я же – точно – был одиночка.
И в этот час, на утреннем пологом берегу – тоже...
Разрозненный народ начинал появляться часам к девяти, становясь подобием масс в районе одиннадцати.
Он кучно попадался мне навстречу, когда я уже возвращался, держа путь к троллейбусному кругу.
Но утро, о котором речь, выстроило себя несколько иначе.
Хотя сперва разворачивалось штатно.
Я купался, неторопливо разгуливал босыми ступнями по прибрежному песку и траве.
Читал «Новый мир»...
И вдруг заметил, что на берегу я не один.
Услышав звук прыгающих по речной воде плоских камешков.
Седой человек в зелёной одежде предавался обычной мальчишеской забаве, стараясь так запустить камешек, чтобы тот, проскакав, отставил после броска как можно больше уловимо булькнувших следов...
Седой косматый человек, будучи от меня в отдалении, стоя ко мне спиной, бросал в реку плоские камешки – и по его неумелым скованным девчоночьим замахам я догадался, что это женщина.
Какая-то пожилая неуютная женщина в зелёном бросала камешки в Москва-реку.
А потом бросать перестала и отошла вглубь берега, очутившись от него дальше, чем я.
А потом стала приближаться ко мне.
Постепенно.
Концентрическими кругами.
Радиус которых с каждым очередным делался всё меньше и меньше..
Никого кругом не было.
Кроме нас.
И физически напрягающих меня её концентрических кругов...
Теперь, невзирая на охватившую душу тревогу и ощутимую панику, я мог разглядеть неотвратимо приближающуюся ко мне женщину.
Зелёной была не только её верхняя одежда (байковый больничный халат, под ним какая-то роба, на ногах пижамные штаны), но и шерстяные носки с поперечными полосками разных оттенков зелёного.
И даже мужские тупоносые, изрядно поношенные полуботинки.
И даже пластмассовая, кособокая, в обмотках изоленты (где она такую взяла?) оправа очков.
Именно оправа.
Абсолютно пустая.
Без стёкол.
А на мне очков не было.
Зато в невооруженных глазах моих всё было зелено, будто я очутился в Изумрудном городе, где Гудвин, великий и ужасный, распорядился выдать мне обязательные там для ношения зелёные очки...
Безумная всклокоченная седая женщина во всём зёлёном (похоже, она сбежала из психиатрической лечебницы) безумными концентрическими кругами с постоянно уменьшающимся радиусом движения неотвратимо приближалась ко мне, крепко опутывая меня, как водорослями, липкой зелёной тоской...
Почему-то жизнь сегодня решилась дать этой ненормальной зелёную песчаную улицу.
Вот она и следовала по ней.
Как умела.
Женщина в зелёном уже настолько приблизилась, сузив кольцо до критической отметки, что теперь делала свои круги практически ко мне вплотную.
Лохматая старица, акцентировано приподнимая колени, перешагивала через углы урождённого одеяла – лежащего на песке покрывала, а я, сидящий в самом его центре, лихорадочно вертелся – лишь бы всё время быть к сумасшедшей лицом...
Она же, продолжая шествие по кругу (правда, без уменьшения радиуса движения) обратилась ко мне с вопросом.
- Вы первобытный человек?
- Нет! – опасливо ответил я.
- Почему? – искренне удивилась она.
- Так получилось, - ответ мой носил выжидательный характер.
- А деньги у вас есть? – неожиданно легко переключилась она на другое.
- Медь, - я старался быть краток.
- Покажите! – строго сказала зеленоцветка.
Я вытряс из голубых, в конце прошлой пятилетки купленных у фарцовщика за 150 рублей джинсов «Lее», кучку мелочи – на проезд и про запас – всего 24 копейки.
- Дайте мне! – капризно и жалобно попросила всклокоченная безумица.
- Остальное моё! – расхрабрившись, я сбросил в её морщинистую ладошку два тяжёленьких пятака.
Между тем, на только что ещё почти пустынном пляже стало образовываться нечто вроде тихого завихрения.
Разрозненные группки народных масс хаотичными струйками стекались к реке.
В планы сумасшедшей обладательницы двух медных пятаков это, по-видимому, не входило – и она принялась постепенно исчезать.
Концентрическими кругами.
Каждый из которых, увеличивая радиус движения, уводил её всё дальше от берега.
И от меня.
Попадавшиеся по дороге люди незримо её подгоняли.
А потом зримо поглотили.
Чтобы она исчезла окончательно.
Я выждал минут пятнадцать и тоже покинул пляж.
Я брёл к троллейбусному кругу.
Навстречу мне пёрла говорливая толпа.
Стремительно заполняя общую зону отдыха.