Большой участок, на котором расположились три спальных корпуса, летняя столовая — под огромным древним развесистым вязом расставлены ряды длинных деревянных низких столов, несколько хозяйственных пристроек... Вот, пожалуй, и всё, что осталось в памяти от загородной дачи, на которую выводили летом мой детский сад.
Ещё — отчетливо вижу цвет синего-синего моря, привольно раскинувшегося перед глазами, если подняться на верхнюю веранду спального корпуса. И незабываемо чую носом запахи вкусной еды, которой поварихи старались побаловать нас — детей, военных и первых послевоенных лет.
И звучит в ушах голос, бессменной заведующей нашего детского сада — Елены Львовны. Эта, с виду суровая, а на деле — необычайно душевная женщина, никогда не имела своей семьи, и жизнь, отданная чужим детям, была бесконечно заполнена заботой о них. Свою работу она любила и других призывала к тому же — быть честными, принципиальными, делать всё для счастья детей.
А обслуживающий персонал её как раз за это не выносил, побаивались её ворчания и стремления во всё вмешиваться. Она заведовала большим хозяйством, в котором всё должно было быть чисто, честно, добротно, по совести.
Тогда очень остро ощущалась нехватка продовольствия даже в тылу. Елена Львовна зорко следила за тем, чтобы каждый ребенок сполна получил то, что ему причиталось, без всяких там урывок со стороны поварих и воспитательниц, как это часто бывает в общепите.
Помню, к обеду нам давали по два больших ломтя хлеба, а мы не всегда съедали его без остатка.
Елена Львовна накидывалась на воспитательниц:
— Почему вы не следите, чтобы дети съедали всё до крошки?!
Однако тут воспитательницы были не виноваты: заставить нас доесть хлеб было непросто. Чтобы избежать этого мы придумали хитрость, да ещё какую подлую! Незаметно от старших закапывали кусочки в песок — мол, всё съели... И ни у кого не было и тени подозрения, что мы ежедневно совершаем это преступление!
Не забуду того дня, когда все открылось. Разразилась страшная буря: всё летело вверх тормашками, слышался пронзительный крик Елены Львовны. Казалось, она разнесет столовую и прибьет кого-нибудь из обслуживающего персонала (воспитательницы вовремя ретировались и попрятались, кто где).
Оказалось — подметая территорию дачи возле столовой, она обнаружила кусочки хлеба, и чем глубже она копала песок — тогда вместо асфальта всюду посыпали мягким песком — тем больше появлялось кусочков...
К тому времени, когда она собрала нас для беседы, ярость её уже поостыла, но я, как наяву, вижу её глаза — скорбно усталые, полные душевной боли и обиды.
Закапывать хлеб в землю?!
И тут-то мы поняли всю тяжесть нашего преступления.
Тихим голосом она заявила, что отныне никто не будет заставлять нас поедать весь хлеб, без остатка. Не хочешь — не ешь, отложи в сторону кусочек, а потом повариха соберет всё и насушит из них сухариков.
И в ненастные дни, когда мы не выходили на прогулку, а сидели в комнате за каким-нибудь делом — лепкой или рисованием — на столе в добром изобилии лежали аппетитные, вкусно пахнущие, такие соблазнительные сухарики: бери, ешь сколько хочешь!
Никого не приходилось уговаривать.
