Странная это была парочка. Соседи по его даче привычно ухмылялись им вслед, вполголоса отпуская очередной трюизм: «Любовь зла...». Соседи же по её даче не без любопытства прислушивались к их спорам, коими отношения этих людей и исчерпывались.
Вместе их свели одиночество да пара оскаленных собачьих пастей на пути к её участку: с интеллигентами в российском захолустье церемониться не привыкли, особенно в деревне, а собак на то ведь и пускают в свободное плавание, чтобы их хоть кто-нибудь да боялся. Она боялась намного больше других.
В своей далёкой молодости Он служил наёмником в Анголе. Время было советское, и официально наших там не было, как «не было» их в очередном поколении, например, в Персидском заливе. Официально. Потом была тяжелая и многолетняя работа на две ставки, увенчавшаяся, правда, вполне приличной пенсией. И после демарша бывшей жены, выставившей его из общей квартиры и пытавшейся даже выписать из неё как «без вести пропавшего», и после эпохальной с точки зрения соседей драки с единственным – заметим, десятипудовым – сыном утешили его только спасительные грядки.
На этих грядках стояло его последнее пристанище, наскоро слепленное из подручного материала: даже зимою он жил в этой не самой, прямо скажем, эстетичной домушке. На новые отношения не было ни добра, ни даже нормального внешнего вида: нарколог местной больницы счел этого хронического алкоголика бесперспективным слабаком. Но для Неё, желающей знать правду о «народе» изнутри этого самого народа, Он послужил героем стихотворного опуса:
Рухнет на пол и стены твой редкий короткий смех,
Как солдат-новобранец – на плюющийся смертью дзот,
И заглянет в оконце весной отражённый снег,
И поморщится солнце: и этот Федот – не тот.
Накренится стакан, напружинится старый стол,
Ощетинится нож, опасаясь попасть в ладонь.
Где твой старый дружище (до выстрела рядом шёл)?
Где петрово-водкинской юности конь-огонь?
Горизонт здесь давно ли играл с тобой в поддавки,
И не он тебе – фору давал ему чаще ты.
И с босыми ногами дружили твои мостки.
С сапогами потом подружились твои мосты.
Но у крепкого кофе – не родниковый вкус.
Но булыжник в груди размочить не осталось слёз.
И не чаще дрогнет в усмешке твой пегий ус,
Чем к берлоге твоей приблуди′тся бездомный пёс.
Сама Она была непроходимым гуманитарием. Роман Фицджеральда перед сном, например, радовал Её больше любых политических новостей, с каких бы каналов они ни звучали. И вовсе не потому, что в недавней экранизации этого знатока человеческих душ – да и кто из писателей не знаток? – играл и вытащил своей игрой весь фильм знаменитый красавчик ДиКаприо.
Собственные проблемы советского времени – работа исключительно в бюджете со смехотворной пенсией в итоге не выше комического «прожиточного минимума» (одна пара штанов на несколько лет да килограмм пшена на месяц), квартира, за взятку ушедшая налево сразу же, как только на неё подошла очередь, да комната в коммуналке как пожизненная пристань – волновали Её, кажется, меньше,чем печатное слово на великом и могучем русском языке. И разговоры о том, как в стране всё испортилось с приходом «демократов», только забавляли: страна надежно обобрала Её задолго до их прихода.
Погода на даче располагала к обсуждению литературных новинок. Так в один действительно прекрасный день «под раздачу» попали и эссе Владимира Костюнина с его купелью и душой. «Человек только тогда может изменить своё отношение к деньгам, когда на личном опыте вдруг обнаружит, что богатство – это «две курицы в каждой кастрюле, две машины в каждом гараже и две головные боли на каждую таблетку аспирина».
Я хорошо понимаю людей, которые тут же возмутятся: – Мы тоже хотим такую головную боль! Справедливое желание. Господи, дай им возможность самим испытать её».
Цитировала Она бесстрастно, но Он закипал мгновенно:
– Кто он сам, говоришь? Из спесцслужб? А теперь у него заводик и местечко во власти? Ха-ха-ха! Видал я таких – нас, солдат, за людей не считали. Мы же были наёмниками, воевали по чужим документам. А теперь они отхватили по вагону наших с тобой ваучеров, скорешились с попами и вместе с ними учат нас жить.
- Ну, мы не знаем, принесло ли ему счастье его богатство. А офицером в Афгане он был, возможно, и неплохим. Вот и цифры потерь публикует в разных военных конфликтах – убедительно, между прочим. Была могучая страна, воевала за правое дело – и потери были поменьше. Сунулась не в свои дела – и потеряла немыслимо много, и с позором из этого вышла.
Он смотрел на Неё, как на больную (в Его терминологии: «на всю голову»):
- Ну что ты в этом понимаешь! Ты мне ещё про государство расскажи, что он там заливает. «Государства друг от друга отличаются. Соответствующий кураж придаёт им идеология. Капитализм. Социализм. Это вовсе не то же самое, что прагматики и романтики. Ни социализм, ни капитализм не вправе претендовать на светлую мечту человечества. И смущает, что абсолютно безграничная власть сосредоточена в руках небольшой горстки обычных людей: известно, что любому заурядному человеку, у которого в руках молоток, всё вокруг напоминает гвоздь».
- Так а я о чем?! И я о том же: сам во власти – делай же что-нибудь, а не бумагу марай, как жить НАМ, которым до кормушки – как до ближайшего миража в пустыне. А то Грачёв с экрана отрекается от своих в Чечне – и что, кто-то его осудил? Ты хоть раз думала, как это так: страна («государство» - поднял он по-щукаревски торжественно палец кверху) забирает на войну, отдает пацанов на растерзание, а выкупать из плена едьте матери! А этот заливает то, что я и без него знаю. Или в любой другой книжке могу прочитать. «Однако каким бы ни было устройство общества, это не должно мешать лично тебе жить по совести здесь и сейчас. Человек краснеет в одиночку», - не сдавалась Она.
- Это ТЫ краснеешь от чужого мата и одна на всю платформу лезешь останавливать кучу мужиков. А про него я этого не знаю – может, он только тебе советует не молчать, а сам там наверху помалкивает в тряпочку. Почему я не знал его раньше? Зачем он полез в писатели – и не просто в писатели, а в члены Союза писателей? Что-то тебя туда не зовут – даром что дипломов с конкурсов больше всех в городе нагребла. Значит, нужна ему зачем-то реклама о себе, любимом. Вот ты была в жюри конкурса, где тоже надо было хвалить организаторов, - как, говоришь, он назывался?
- «Вся королевская рать».
- И чем всё это кончилось? - Работ было маловато, действительно неудобно сформулирована тема, – десятилетие сайта – как ожидание похвал. Вот и ждём, не прибавятся ли участники во втором туре.
- Вот видишь! Не прибавятся – кому охота шестерить перед начальством.
- Ну хорошо-хорошо, давай поменьше на личности переходить. «По мнению НиколаяБердяева, «несостоятельны все интеллектуальные доказательства существования Бога, которые остаются в сфере мысли. Но возможна внутренняя экзистенциальная встреча с Богом». Любой нормальный человек – кроме тебя разве что – это тоже читает. Пытается осмыслить. Осмыслив, пытается поделиться с остальным человечеством. Почему же именно этот автор тебе так неприятен? Потому что он состоявшийся мужик – в отличие от тебя? Извини. Или только потому, что он служил в «конторе», которую ты не переносишь?
- Ты тоже бы не переносила, если бы знала, как они работают. Человек для них – ноль. И бывших среди них тоже не бывает. Как не бывает, например, бывших зэков: они уже и из тюрьмы выйдут, а за ними всё приглядывают – и правильно делают. За этими тоже стоило бы проследить – кто у нас годами мафию крышевал, пацаны с улицы? Ты тоже неплохо устроилась – пописываешь стишки, ходишь как по облакам, вот только с чужими собаками справиться не можешь, и никакой писака тебе не поможет.
Это был удар прямо под дых. Собак, болтающихся на шоссе, боялись все. Школьная ребятня собирала целую компанию, чтобы пройти опасное место. Заезжие гастарбайтеры вооружались кольями, но тоже жались к обочине и конфликтов предпочитали избегать. Тётеньки из местной администрации привычно и умело валяли дурака:
- Ой, неужели же хозяин снова их выпустил? (Собак не привязывали ни дня! И знали это все). Ну, мы поговорим с ним построже.
- Сколько можно «говорить», - трепетала Она, названивая в местную администрацию прямо с дороги, под рычание окружающих Её псов.
– Пригрозите штрафом – посадит на цепь как миленький.
Воз оставался там же, где его привыкла видеть классическая литература. Там же оставались и диалоги на даче. «Лично я по пути рифмы делаю первые шаги...» - цитировала она автора, пытающегося быть откровенным со своим читателем во всех своих проявлениях. И сама пыталась играть на знакомом ей поле.
Тут Он взрывался ещё больше: - А когда он пишет эти свои паршивые пока ещё («Друзья поправят») стихи? Когда в совете директоров заседает или в Думе? И «Купель» свою когда успел к изданию подготовить? Вот ты корячилась год над малюсенькою книжкой, а ты у нас человек свободный, – как ему самому удалось одолеть такой толстенный том при постоянной работе на всех фронтах и за такое короткое время? В сутках время для всех одинаковое.
- Ты не понимаешь. Бывает же у человека страсть, бывает вдохновение, желание «во всём дойти до самой сути». Тогда находятся и время, и нужные слова. Или цитаты – мы же все собираем их и всю жизнь, и на любой случай. Правда, стали цитировать реже, но не стали реже собирать.
На костре поспевала какая-нибудь простецкая еда, соседи тоже уходили трапезничать, и разговор наших героев переходил на что-нибудь более привычное для дачников.
- Смотри, а можжевельник-то прижился. Помнишь, как мы таскались за ним в лес целых три раза и ты подцепила там клеща. А кустик и тогда не прижился.
- Зато в последний раз тащились в лес со цветными тряпочками. Полдороги прохохотали, но север и юг на деревце отметили правильно. И цветные обрывки ещё долго болтались здесь на уже прижившемся растении. Помнишь?
За общими воспоминаниями споры о вечном и вовсе сходят на нет.
Путь к электричке – Он по привычке провожает Её даже тогда, когда собачья опасность уже позади, - кажется короче, и каждый уходит в собственные мысли. Он вспоминает друзей по оружию (не все они остались в живых) – и тёплое ощущение жизни заливает его измученное неверием и алкоголем тело. Позвоночник в форме бумеранга почти выпрямляется, из голоса пропадает какой-то бабий надрыв. На память приходят неуловимые воспоминания детства, потом недавно умершая мать, которую он так и не помянул в церкви, и кто-то из мужиков, кто вроде бы и служил по надзору за такими вот «правдолюбами», как он, но ни разу ему не напакостил...
- Слушай, а ты не съездишь со мною на кладбище? – прерывает Он Её размышления.
Странное дело, но и она думает о чём-то хорошем: его ведь немало и в нашей жизни. Людей, адекватных при любом режиме. Хорошей литературы. Костюнин несколько прямолинеен? Но вот «Несвятые святые», к примеру, - разве это не близкие к его рассуждениям тексты? Да, информация там подаётся не так прямолинейно, но ведь чувствительные души всегда возвращаются к единожды затронутой струне. И звучит она, не разбирая, кто именно вытащил из неё первый звук, и держит нас в ощущении единства нации, какие бы политические громы над нами не гремели. И примиряет обиженных. И оставляет, а некоторым и даёт, надежду.
- Конечно же, я составлю тебе компанию. Давай съездим в эти же выходные.