( из прозаической ретрописи)
Я тогда ходил в старшую группу детского сада.
Вернее, меня туда водили Старшие Родственники.
Водить было, к счастью, недалеко: через Очень Большую Дорогу, и ещё через одну, поменьше.
Детский сад, принадлежавший Союзу Художников, располагался во дворе кооперативной кирпичной хрушёвской одиннадцатиэтажки.
Пайщиками же кооператива являлись члены московского отделения вышеупомянутого Союза, преподавательский состав ведущего педагогического ВУЗа столицы и музыканты, в основном, представляющие могущественный симфонический оркестр.
Впрочем, количество обитающих в доме разномастных мастеров кисти, карандаша, фломастера, резца (список можно продолжить) было несоизмеримо с количеством педагогов и примкнувших к ним исполнителей.
А у некоторых особо отличившихся художников даже свои весьма габаритные мастерские имелись.
Самым верхним стеклянным этажом неизменно бросаясь в глаза тем, кто впервые оказывался в этом престижном районе Москвы.
Ну и всякой падкой на гигантизм окрестной малышне...
Первый же этаж уличной стороны дома украшали огромноростые витрины на манер ушедших в небытие Окон РОСТА.
Сатирические, годящиеся для журнала «Крокодил» плакаты отдельных членов МОСХа и стихотворные подписи к ним, сложенные государственно ангажированными рифмоплётами, предсказуемо бичевали пьянство, тунеядство и пороки капиталистического общества.
Плюс к тому – часть площади первого этажа была закреплена за выставочным залом.
С регулярно обновляющейся экспозицией.
В силу вышеперечисленных причин описываемый дом у нас назывался словосочетанием Дом Художников.
Редкие в тогдашней (да и теперешней) столице доги и эрдельтерьеры, выгуливаемые (на поводках) их элегантно одетыми владельцами, ежеутренне встречались мне по дороге в детский сад.
Чуть чаще попадались на глаза трусящие в намордниках рядом с хозяевами бульдоги и боксёры, а также безнамордниково семенящие таксы да болонки...
В детский сад меня устроили по грандиозному блату.
Притом что сам блатмейстер, регулярно исполняющий партию первой скрипки в оркестре под управлением Юрия Силантьева и активно совмещающий в себе уйму других социально полезных обязанностей, был карликово мал.
Перед тем как меня перевели в старшую группу детского сада, я некоторое время провёл в средней, которую посещал без особого рвения.
А на первых порах — и вовсе — с очевидным отвращением.
Видимо, привыкая к новым обстоятельствам жизни.
Так прошёл год, завершившийся поездкой с детским садом на дачу, в Тарусу.
Там я освоился, научился плавать (пока – руками по дну), потихоньку становясь верховодом в средней группе, которая по приезде назад автоматически превратилась в старшую....
Сохранилась фотография, где я в белой майке с разорванной бретелькой и в невесть каким образом ко мне попавшей то ли морской, то ли авиационной синей пилотке - заговорщицки приобнимаю за подручное плечо тогдашнего моего ближайшего приспешника, с голым торсом и в тривиальной панамке.
Будущего соцреалиста и заслуженного художника.
Почувствовав во мне силу вожака, обратила на меня пристальное внимание и девчачья половина детсадовской группы.
Да так, что, не прилагая почти никаких усилий, я мог (оправданно!) считать моей практически любую из одногруппниц.
Больше никогда, в следующие годы жизни не было у меня столь ошеломляющего и долговременного (около двух лет) успеха у женщин.
Пусть маленьких, но всё-таки...
Это вдохновляло, радовало, держало в тонусе.
Порой даже толкало на авантюры.
Скажем, зимой, о которой пойдёт речь, я вместе со своей Главной Любовью Того Времени самовольно покинул пределы детского сада, ради экскурсии в соседний двор, где построили Большую Горку.
Моя Главная Любовь Того Времени гарантировала мне отличное катание с Большой Горки, ведь сама жила в этом дворе.
И, возвращаясь домой из детского сада, не упускала возможность разок-другой-третий скатиться с Большой Горки (наша-то детсадовская той в подмётки не годилась)...
Когда мы по сугробам (так нам казалось интереснее, причем я был без шапки-ушанки и залихватски размахивал ей) добрались до соседнего двора, Большая Горка оказалась занята.
Мальчиком в серокоричневой импортной социалистической куртке с капюшоном, разрезанным молнией надвое – так, что он лежал на мальчиковых плечах, вроде воротника матроски, только воротника, открывающего любопытствующему взору цигейковую подкладку...
- Знакомьтесь! – сказала Моя Главная Любовь Того Времени, одновременно обращаясь и ко мне, и к мальчику в куртке – это Мой Первый Любовник!
Похоже, мы с мальчиком оба не слишком ожидали подобного представления.
А Моя (Наша) Главная Любовь Того Времени – как ни в чём не бывало – забралась на Большую Горку – и стала раз за разом съезжать с её деревянно-льдистой поверхности.
Мы с мальчиком потихоньку пришли в себя – и тоже последовали примеру Нашей Главной Любви.
Чтобы по-настоящему встретиться друг с другом почти через год.
В первом «А» классе спецшколы с преподаванием ряда предметов на английском языке...
В первом «А» классе, где мне не пригодится почти ничего из школьно-письменных принадлежностей, входящих в состав симпатичного деревянного ящичка под названием «Подарок первокласснику», преподнесённого мне в день окончания детского сада его руководством.
Не подойдёт, потому что перьевыми ручками тогда в первом классе уже не писали.
И тетрадей в косую линейку не использовали...
И дневник не требовался...
Когда я освоился в новом детском саду, плакать я на его территории перестал.
Напрочь.
Помню лишь одни мои страстные слёзы – реакцию на слова приехавшего осматривать нас окулиста.
- Надо носить очки! – строго произнесла тётя-врач – и в глазах моих свет померк.
Не хотел я носить очки – и всё тут!..
Игровая комната детского сада считалась игровой с перерывом на приём пищи (здесь, ближе к огромным окнам с фрамугами – стояло несколько столиков, сидя за которыми, детсадовцы завтракали, обедали, полдничали).
И дневной послеобеденный сон.
На время сна игрушки компактно складывались совместными усилиями детсадовцев и воспитательницы.
В самой дальней части комнаты.
А из кладовки нянечкой (техничкой) доставались раскладушки.
Для того чтобы спустя пару часов отправиться обратно.
Дневной сон в детском саду едва ли какой детсадовец жалует.
Особенно, если детсадовец опытен и уже второй год посещает старшую группу.
Вот и я мёртвый (или тихий) час обычно просто пережидал, лёжучи в закреплённой за мной и поставленной на определённое место в комнате, скрипучей раскладушке.
Но только не в тот день, о котором сейчас, наконец, пойдёт речь.
Близился Новый год – и детсадовцы под началом музыкальной руководительницы Розы Марковны уже разучивали праздничные песни и танцы.
Да и вообще: предпраздничные ощущения витали в воздухе.
Всё это вместе взятое (вкупе со многим другим) и привело к тому, что я вдруг поймал себя на том, что сочинил две стихотворных строчки.
Я страшно поразился и очень обрадовался.
Но – целиком — на стихотворение пришедшее ко мне двустишие явно не тянуло.
Тогда я начал целенаправленно придумывать продолжение.
Надеясь, что там недалеко и до окончания.
И стихотворения, и послеобеденного сна.
Как ни удивительно – так и получилось: и стишок, и тихий час завершились практически одновременно.
Оставалось не забыть сочинённое до прихода Мамы.
Чтобы она записала.
Сам я, конечно, тоже мог.
Но понимал, что эта задача для меня слишком длительна и утомительна.
В ожидании Мамы я всё время повторял про себя праздничный стишок, а заодно и вносил в него некоторые дополнительные правки.
Окончательный вариант звучал так:
ДЕД МОРОЗ
Дед Мороз! Дед Мороз!
Привези игрушек воз!
Целый воз игрушек!
Целый воз хлопушек!
Ёлочка сверкает
Золотым дождём!
Всех ребят мы угощаем
Вкусным пирогом!..
Правда, я до конца не решил: окончательно-окончательный это вариант или окончательно-предварительный.
Меня смущало два места в моём стихотворении.
Рифма «дождём-пирогом» не казалась мне совершенной.
В запасе у меня находилась ёлочка, сверкающая «золотым огнём», что с точки зрения рифмы выглядело получше.
Однако с точки зрения смысла меня больше устраивало «золотым дождём».
Хотя, если честно, дождь, который я имел в виду (такое елочное украшение) был, серебряным.
С небольшими вкраплениями зелени...
Да и «вкусным пирогом» нравилось мне не слишком.
Впрочем, запасной вариант - «сладким» - нравился ещё меньше....
Мама за мной вскоре пришла – и первым делом я заставил ее записать моё стихотворение.
Благо и ручка, и блокнот у Мамы в сумке водились всегда.
А через несколько дней – шла уже последняя декада декабря – меня пригласил в гости мой новый друг по детскому саду.
Он жил в том же доме, что и детский сад.
Нужно было только выйти из двери детсада, завернуть за угол и войти в ближайший подъезд.
Что мы вместе с нашими мамами и сделали....
Втиснулись в лифт.
Поднялись на нужный этаж.
А там уж и до квартиры было рукой подать.
В смысле, ногой...
Ну, и начали мы играть с моим новым другом.
И хорошо так играли.
И призы, между прочим, вручались знатные: золотые шоколадные медальки на ленточках.
Чтобы удобнее на шею вешать.
Я уже выиграл штуки три таких медальки, когда в комнате появилась Мама и сказала:
- Только что звонила Бабушка – и просила быть дома – как можно скорее: нас там ждут...
Кто ждёт?
Зачем?
Почему нужно немедленно срываться с места и менять чудесное времяпрепровождение неизвестно на что?
Ответы на эти вопросы я от Мамы так и не получил.
Ни в чужой прихожей, когда мы одевались, ни по дороге домой.
А дома ждал меня Дед Мороз.
Вместе с внучкой своей, Снегурочкой.
Ждал, чтобы персонально поздравить с наступающим Новым Годом – первый и, возможно, последний раз в моей жизни.
Поздравить и торжественно преподнести «целый воз игрушек, целый воз хлопушек»!
А конфеты и прочие сладости в качестве подарков мной никогда не воспринимались...
О чём Дед Мороз, видимо, знал.
Поэтому мне их и не привёз.