Родина моей мечтательности, гнездо жадного удивления, вечно открытая форточка веры в чудо, которое всегда рядом... Вода в садовой бочке отражает небо и облака. Листик, упавший с яблони, плывёт по этому морю-небу, подгоняемый ветерком, вылетающим из моих, свёрнутых трубочкой, губ. Я, сама того не зная, становлюсь маленьким Эолом, который теперь всегда будет жить во мне, чтобы властвовать над воздухом времени, и будет заставлять плыть вместе со мной через всю мою жизнь, дом детства...
Сад. Храм, где я, смиренной прихожанкой, молитвенно припадала лбом к тёплой коре яблоневых деревьев, где падала на колени перед каждым кустиком красной смородины, зачарованная драгоценным огнём горевших на солнце ягод. Где гладиолусы и георгины с их торжественной красотой, с непривычными слуху именами казались недоступными и важными, как церковные служащие в дни праздничных богослужений.
Однажды, осенним пасмурным днём, я нашла на ветке облетевшей уже яблони каким-то чудом не замеченное никем яблоко. Оно было небольшим и неярким, желтовато-зелёным, но я несла его через весь сад с благоговейным трепетом - словно маленькую древнюю иконку, ценность которой не в дорогом окладе, а в том, что она была с любовью изготовлена неведомым мастером много-много лет назад...
Дедушка читал молча, а баба Нюра шептала себе под нос во время чтения. Мне всегда было смешно от этого, я начинала хихикать, а бабушка сердилась. Гораздо позже я узнала, что читать бабушку научил дед - она была неграмотной, когда они поженились. В дом прадеда, который был церковным старостой, она пришла прислугой. Вскоре прадед заметил, что сын и красивая молоденькая работница как-то по-особенному глядят друг на друга... Не мудрствуя лукаво, Аким Васильевич (так звали моего строгого набожного предка) отвёл их в церковь. Так родители моей мамы стали мужем и женой. Прожили они вместе почти шестьдесят лет, и если бы не тяжёлая болезнь дедушки, дотянули бы и до семидесяти, ведь бабушка пережила своего Гришеньку на одиннадцать лет...
Когда дома, где прошло моё детство, пошли под снос, дедушке было уже семьдесят. Мы с родителями к тому времени уже переехали в Сибирь, но раз в два года, после поездки к морю, всегда заезжали в Челябинск. Старики поселились вместе с семьёй моей тёти в многоквартирном панельном доме на шестом этаже. Дедушка, который всю жизнь любил деревья и цветы, и только по несчастливому стечению обстоятельств не стал агрономом, очень страдал без своего сада. На старости лет взял участок в кооперативе и начал всё сначала. На участке вырос маленький домик, были высажены яблони, груши, кусты крыжовника и смородины, разбиты овощные грядки... Каждый день он проделывал неблизкий путь до своего сада - сначала на автобусе, а потом топал пешком километра три. И здесь бабушка частенько была его первой помощницей. У меня есть фотография, где они, уже совсем старенькие, усталые и печальные, стоят рядышком на крылечке своего садового домика. Они словно бы знают какую-то грустную тайну, но не хотят говорить о ней вслух - всё равно каждый из нас узнает эту тайну в своё время, но никак не раньше.
Деда Гриша умер на восемьдесят первом году. Новый сад к тому времени успел уже вырасти. Он умер в мае, и в день его похорон в саду, словно сговорившись, зацвели все яблони...
