- Васи-илий! - властный голос, не признающий ответов типа «Ну, что еще?», прервал обычный гомон деревенского утра. Притихли копошащиеся во дворе куры. Петух, собравшийся было оповестить ближайших коллег о своем добром здравии, поперхнулся на втором «Ку-ка-...». Перестал брехать соседский пес. Кошка, лениво наблюдавшая за курами, предусмотрительно спрыгнула со столба по другую сторону забора.
- Васька!!! – в голосе появились нотки зарождающегося гнева. – Куда опять запропастился, изверг царя небесного.
Затем раздраженное ворчание послышалось во дворе, в саду.
- Ну, так и есть. Опять с тетрадкой в сарае спрятался и рассказики карябает, Шукшин доморощенный! А картошку кто копать будет, писатель хренов? У соседей давно уж в погреб ссыпана, а у нас нетронутая стоит! Марш в огород, я там лопату с ведром приготовила!
Висящая на одном шарнире дверь с опаской приоткрылась, затем распахнулась, и из сарая пулей вылетел мужичонка неопределенных лет, лысоватый, небритый, в одетой на застиранную майку фуфайке, в старом спортивном трико и галошах на босу ногу. Обогнув на приличном расстоянии стоящую на пути владелицу властного голоса – дородную женщину в старом цветастом халате, беглец проскочил в огородную калитку и ухватился за черенок лопаты. Следом за ним к пожухлой ботве прошествовала дама. Еще не остывшая от праведного, по ее мнению, гнева, она ступала гордой поступью хозяйки. Тяготы последних лет свели на нет былую красу: опали некогда румяные щечки, вытянулись в нитку губы, мешки проступили под глазами. Лишь горделивая осанка да надменный взгляд, словно скопированные с картины Крамского «Неизвестная», остались от той, что когда-то сводила с ума деревенских парней.
Отобрала у мужа лопату:
- Картошку выбирай, лысый черт! Да тщательнее, тщательнее, как говорит твой собрат по перу Жванецкий! - И устав уж, наверное, властвовать, продолжила назидательно - Ты, Вася, мелкой-то картошечкой не пренебрегай, не пренебрегай. Я ее Кузьмовне снесу для борова. А она зимой нам сальца шматок поднесет. Эх, Вася, а ведь совсем недавно и у нас все было как у людей: и коровка с теленочком, и порося, и курочки. А я-то, Вась, помнишь, на праздник революции седьмого ноября каждый год новые кофточку или юбку одевала. И ты со мной рядом, Вася, такой важный, представительный в выходном костюме с новым галствуком... В президиумах сидел, потому как знатный механизатор. Счастье-то было какое, Вас-ся...
Всплакнув и промокнув слезы отворотом халата, продолжила голосом профессиональной плакальщицы:
- И что ж ты наделал-то, голова твоя пустая. Иль, сама я виноватая? На кой черт сунулась тогда к председателю и филологов этих на постой взяла. Думала, ты у них уму-разуму наберешься, интеллектуалом станешь. Ой, Ва-аська, дурак, ты, дурак! Вот для таких как ты гласность-то и объявили... Ты ж совсем умом рехнулся, про жизнь деревенскую перестроечную постояльцам сказывать начал. Ну, пропечатали филологи брехню твою в газете, гонорар в десять рублей прислали. О, богатства-то! А ты с ума-то окончательно свихнулся. Книжки писать начал. Про все забыл, хозяйство забросил. Огород не копаный травой затянуло, скотинка не обихоженная пропала. А ты пишешь и пишешь. Другие, вон, колхозное добро по дворам растащили, а ты свое по ветру пустил. Дома каменные строят, а у нас пол в бане прогнил. А как раньше-то все завидовали новой баньке. Печка по белому: протопил, попарился, подкинул еще чуток и парься дальше. И предбанник теплый. А как мы-то с тобой, Вась: попаримся, чайку попьем, побалуемся в теплом предбанничке, и попять – в парилку. Ой, Васька, каким ты охальником-то в баньке... А, Вась, помнишь? Да-а, я уж и забыла, когда ты мне спинку-то тер последний раз. Давно уж двуручной мочалкой сама себе задницу шоркаю...
Тут плаксивая мечтательность в голосе пропала, и продолжила дама строго и резко, словно, капусту на засолку шинковать взялась.
- Нет, Васька, ничего ты не помнишь. Ты и сейчас-то меня не слушаешь. Все о музах своих думаешь. Те, простихосподи городские, про которых бабы сказывают, деньги у мужиков вываживают. А эти-то, музы твои душу из тебя вынули. Живешь, словно тряпица застиранная на ветру мотаешься. А кому нужен мужик без ума и души к хозяйству расположенной?
- Душа при мне, - воспользовавшись паузой, подал голос Вася. – Телу, конечно, тепла и сытости хочется. А душе, Галя, светлая мечта нужна. Иначе она - камень холодный, как у нашего нового председателя. Хозяйство у него справное, а глаза не радостью светятся, а алчностью горят. Без мечты человек, что тварь земная, неразумная - жрущая и плодящаяся. А человек должен о будущем мыслить, как это будущее сделать лучше. Помнишь, я тебе про роман Даниила Гранина «Иду на грозу» рассказывал. Сколь навредили науке псевдоученые и приспособленцы всякие! Писатель открыл всем глаза, пролил свет на сложившееся в научных кругах положение. И правда победила. Сейчас в науке нет приспособленцев, и она движется вперед семимильными шагами. А я, Галь, про жизнь деревенскую пишу, в современных судьбоносных условиях проходящую. Про проблемы нашего времени. Мечтой тщусь, чтобы те, кто после нас здесь жить будут, знали бы, где грабли лежат и на них уже не наступали. Ну, Галь, про грабли-то я так, образно выражаясь. Надо, чтобы будущее поколение, прочитав все книжки, мои, конечно, тоже, мудрее стало бы, прозорливее и наших ошибок не повторяло. Вот в чем главная задача писателя и счастье его настоящее.
- Мечтой живешь? За будущее переживаешь? А я вот посмотрю сегодня вечером: мечтать ты будешь, глядя в потолок или жрать запросишь. А на ужин тебе – вот эта картошечка всухую. Маслица, извини, купить не на что! Васька, и что у них за условия такие, безгонорарные? Ты им – тетрадки шлешь, а они тебе – дипломы да грамоты. Бумажки, конечно, красивые и с печатями. Но, не деньги же! Тамарка-продавщица на них товару не даст! Шолохов, вон, за свои книжки целую станицу отстроил, а у тебя рубахи теплой на зиму нет. На печи зиму хочешь пересидеть, бумагу царапая? А дров ты на зиму заготовил? Не дам баню на дрова пилить, изверг! Итак, все хозяйство, паразит, извел, – вновь сорвалась на визг супруга. – Пегаса что ли, урода двукрылого, в телегу запряжешь, чтоб валежника навозить?
- Ты, Галь, коняшку крылатую не тронь, – унося в сарай последнее ведро картошки, буркнул писатель.
Вечереет. Петухи откукарекали закатную зорьку. Коровы в хлевах укладываются на свежую солому. Собаки перелаиваются, голоса к ночи проверяя.
Распаренная, разомлевшая лежит Галя на топчане в теплом предбаннике. Слушает, как Василий за толстой банной дверью охает и ухает, себя веничком охаживая. Ждет. Выйдет Вася - к ней приляжет. Любит Васька баньку жаркую, духовитую. И это дело в баньке любит... Ладошкой лобка коснулась: лысый лобок-то, истерлись волосики. Васькина работа... Воспоминания, банным духом разбуженные, в голову поплыли. О годах прошедших, о жизни прежней. О сегодняшней безысходной думать не хочется.
«Что ж, большая часть ее позади: всякое было, есть, что вспомнить. Бойкая росла. От парней отбоя не было. Да, радости-то? Вечером нацедят тайком из отцовской фляги браги стакан, выпьют и лезут с дурными глазами, стараясь ухватиться за какие ни попадя девичьи упругости. Стыд один, и больше ничего. А Вася не такой. Как присядут, бывало, на скамеечке, так он о книжках прочитанных рассказывает. Да так интересно, живо. Заслушаешься: и всплакнешь, и посмеешься. Хорошо! Так и заговорил парень сердце девичье. Многое из рассказов его узнала, да не раз в жизни вспомнила. У самой к книжкам интерес появился. А Вася хоть ни ростом, ни лицом не вышел, а всюду первым норовил стать. И в работе брал не нахрапом – за ум ценили, за сноровку. В передовиках числился, всегда на виду был. В сельхозтехникуме заочно выучился - на должность определили, жалование хорошее дали. А с таким-то, что ж ... Свадьбу сыграли, дом поставили, хозяйством обзавелись. Хорошо зажили. Всяко, конечно, было. Бабы на обеспеченного мужика глазом косили, да плечиками поигрывали. А и Васька - не промах. Вот и жили как все: даст мужу подзатыльника, чтоб не больно-то усердствовал, да селянку-паскуду за волосья в проулке оттаскает. Не со зла, конечно, для порядка больше: чтоб знала кошка, чье мясо распробовала и иллюзий излишних на будущее не строила... И снова всё баско да лодом. Хорошо жили, счастливо».
Ухмыльнулась в полумрак: «А и она утехи молодости «на потом» не откладывала. Не одного Васьки стараниями волосики-то стерлись. Полно познала и счастье женское и разочарование. На курсах в райцентре да семинарах областных брала свое, природой положенное. За грех, наверное, Господь и подослал ей филологов этих. Фольклористы хреновы. Ой, сама беду в дом привела. Понадеялась, в общении поймут ученые люди Васькину своеобразность, в город его возьмут, как самородка и дарование природное. Писателем станет. А писатели-то все в городах больших живут... Да и не только из-за Васьки. Руководитель у них мужчина видный был, на артиста Стриженова похож. Обнадежилось сердце женское... Да толку-то. Умастил на сеновале, и что? Только навстречу подалась, а он, нате вам, уже готов. Подтерся и штаны одевает: «Извините, Галина Семеновна, на почту надо срочно бежать, переговоры телефонные у меня с руководством института заказаны». Ах, ты, хлюст городской! Шуганула так, что съехал он по лестнице с не застегнутыми штанами... А вечером, варенье себе в чай подкладывает да подкладывает. Отодвинула вазочку: «Нечего балалайке однострунной добро переводить. Сахар у нас не дармовой, денег стоит». Культурный - покраснел. А и зла-то уж не было... Совестливый мужчина попался. В оставшиеся две недели сполна отработал и варенье, и ватрушки, и сметанку деревенскую».
Прислушалась: «Что-то затих Васятка. Предбанник хоть и теплый, а одной нагишом зябко. Это ж надо, столько лежать, мужика дожидаясь! Да, что ж ты, злыдень, затаился-то?».
Поднялась. Рванула тугую банную дверь... Лежит Вася на полке, глаза – в потолок и губами что-то шепчет. Никак, сюжет очередной складывает, персонажей по местам расставляет. Главный герой - передовой механизатор, опять видать, остальных правильности жизни учит. Видно, не все еще колхозное добро растащили, на один рассказик осталось.
Вспомнилась слышанная где-то фраза: «Писатель - не преступление, жизнь с ним – наказание». Вскипело сердце женское, в надеждах обманутое: «Хозяйство по миру пустил! И меня как ... последнюю побоку». Глянула в угол, где топорик лучину щепать на растопку прислонен: «Достоевский, твою!».
...Опомнилась, однако: «Топор – в колодец, а Ваську куда?». Перекрестилась: «Да минует меня участь леди этой, лесковской Макбет». В печку заглянула – огонечки желтые и голубоватые над угольями играют. Задвинула заслонку, дверцу печную приоткрытой оставила. Лежит Вася, шепчет что-то в потолок, то хмурясь, то улыбаясь. Вышла тихонько, дверь плотно притворив. Скамейкой подперла и перекрестила.
- Прости, Васенька. Пусть наука наша семимильными... поколение будущее прямой дорогой... а счастья-то сейчас хочется. Может, вдовье-то лучше нынешнего будет...
И кто виноват?