Посвящается Николаю Дмитриеву
Остекленевшее от дождей Архангельское, словно переводная картинка на лотке «все за 10». Еще каких-нибудь пару дней, и сырость смоет изображение. И ничего тут не останется. Кроме разве дорог грязных цвета какао с чаем, деревянных избушек, вошедших по глаза в землю, крепостных валов - коттеджей с большими заборами, за которыми затаилась глухая, будто насморк, жизнь. А церковка, внушительная, как будто приготовилась жить долго и основательно, с дорической колоннадой и колоколенкой и легко забывшей земное притяжение Осипа Бове, переместится с грешной земли на небо.
Архангельское, Бове, а за забором ходит, бродит, спит и ест человек неведомой и какой-то ненадежной породы, христопродавец, а не человек, дрянь двуногая. Выбежит мелкими семенящими шажками к магазину и мелкой рысью обратно. Днем его не видно, ночью в окнах огни, как в притоне хорошем, мерцают таинственно и властно.
Откуда и кто таков? – Неведомо.
У Архангельского - одно название. Да еще Осип Бове, словно плотно отужинавший подрядчик.
И еще - большой, аккурат за околицей, песчаный карьер, пропасть, гиена огненная. От нее, гиены этой, мелеют колодцы и чуть было не уехал в пропасть маленький домик c бабушенком стареньким внутри. Так бы вот и уехал, да выбежал бабушенок, запищал по мышиному: куда, мол, христопродавцы, рано мне еще?
Поэтому надо все время держаться Бове. С ним надежнее, веселее, хотя, наверное, ничего веселого в проповеди местный батюшка не обещает.
Но от его имени и зимой теплей: церковь Михаила Архангела, тусклый оттиск на холсте студеного солнышка, словно яичный желток, не яркий, но ровный, в сковородке. Даром что ли ее архитектор - потомок неаполитанского художника, Джузеппе, получивший при крещении имя Осип?
Поначалу, покуда Джузеппе со своей классицистической ротондой и колокольней, будто циркулем, не очертил магический круг в центре села, не очень-то понимаешь, в какое Архангельское занесла судьба?
Архангельских в Подмосковье не мало. Но это - Архангельское Рузского района - прямо-таки рузское, самое что ни на есть русское. И немного итальянское конечно.
Рассказывать о Бове – можно бесконечно долго, с искусствоведческим занудством и азартом. Он, родимый, как и многие итальянцы, Фрязин, Фиораванти, сформировал архитектурный облик Москвы и ее окрестностей: Большой театр, Манеж, Триумфальная арка, Всех Скорбящих Радость на Ордынке, храм Покрова Пресвятой Богородицы, расположенный на северной стороне Щёлковского шоссе в селе Пехра-Покровское и т.д.
Но это все - дела давно минувших дней, а теперь Архангельское – бывшее имение его супруги Авдотьи Трубецкой – находится в самостоятельном плавании. И Михаил Архангел, возвестив душам грешным своим трубным гласом о конце света, что пора, мол, всем в карьер, и бабушенку, который мышом на печке попискивает, тоже, плывет себе по небесной сини дальше. В соседние города и села. И там ведь надо всех оповестить, чтобы не забыть никого, словно в первомай. А по Архангельскому скитается душа раба грешного под названием Порублю.
Порублю – последний пролетарий неумственного труда - живет в завалившейся набок избе. Единственный в селе, кто за скотиной убирает, а когда кончается горючее, он с физиономией падшего ангела, которому порядком досталось от небесного предводителя, с нахлобученной на глаза кроличьей шапке зимой и летом, как кот ученый, ходит по деревне, прижав к сердцу топор. Бередет и орет благим матом, не менее зычным, чем у Михайловой трубы:
- Порублю!
Те, кто еще не в курсе того, кого и за что он собирается искрошить в винегрет, стараются тут же раствориться в утренней дымке с затаившей подмышкой поллитрой. Все прочие, как правило, местные, реагируют более спокойно, и даже скептически. Потому как понимают: пролетарий Порублю предлагает свои услуги дровосека. Не грех на душу берет, а наоборот. И взгляд его чист и прозрачен, как стакан самогону.
Иногда, впрочем, не ясно, дровосека ли, а может милостыню просит, а топор – это так, на всякий пожарный. Порублю с ним сросся, сжился. Как в кентавре человек сросся с лошадью, так и Порублю с топором.
Чего на свете не бывает?!
Церковь Михаила Архангела и Порублю – два полюса одной жизни, две стороны одной монеты. Порублю, словно наглядная агитация к строкам «Книги Пророка Даниила» (12:1): «И восстанет в то время Михаил, князь великий, стоящий за сынов народа твоего; и наступит время тяжкое, какого не бывало с тех пор, как существуют люди, до сего времени; но спасутся в это время из народа твоего все, которые найдены будут записанными в книге».
Порублю в списках не значился. Поэтому и погорел. И теперь жизнь его - тень от света, вспыхнувшего и погасшего, словно лампочка в уличном фонаре. Тень от того света, что исходит от Бове, от Осипа и от его творения.
Вот все-то думают, что когда конец света - смола огненная с неба хлынет. А что если все гораздо проще? Не хлынет, а вот, как Порублю, в один прекрасный момент, перегорит житуха-то. Или уже перегорела?
Бове остается позади, дорога берет вправо, а на обочине, в тишине замерзшего сада - изба без окон, без дверей. И не то диво, что без окон, без дверей, таких домиков, брошенных своими хозяевами, словно собак дачниками по осени, не счесть. А то, что это дом, в котором жил поэт Николай Дмитриев.
Вот еще одна душа неприкаянная.
Мы идем с поэтом Борисом Лукиным по вымерзшей избе, в углу груда бутылок, потолок провис, как небо тучами со снегом и дождем, и он рассказывает мне печальную судьбу дома поэта:
- Много лет назад после смерти родителей дом был передан дальним родственникам. Сейчас никто даже и не знает, на каких основаниях. Документов на дом ни у кого нет. Последний «наследник» погиб под колёсами авто несколько лет назад. Только в Космодемьянской школе (школа наследница той, что была в селе Архангельское в которой директором был отец Николая, а мама учителем начальных классов, а сам Дмитриев закончил среднюю школу) стараниями учеников и педагогов при поддержке комиссии по творческому наследию был организован уголок памяти поэта.
Некогда руководитель отдела культуры администрации Рузского или что-то в этом роде пообещал поддержку. Поддержка его заключалась в том, что он изучил вопрос и сказал, что надо написать письмо от имени семьи о передачи дома в государственную собственность под дом-музей. Мы это сделали, в местной газете была опубликована информация в адрес всех претендентов на собственность. Подобных не нашлось в течение установленного законом года. Правда были угрозы семье Дмитриевых и попытки подкупить родственников, чтобы они отозвали свой отказ. Но они этого не сделали. Дом-то сам конечно никому не нужен, а вот барский сад - липовый лес, что возле, давно интересует местных новуришей. Но пока никому вроде не достался...
Свет в лампочке потух, сил и желания его зажечь, кроме Лукина, нет ни у кого. Лукин кашляет, как-то обреченно, вспоминая строки Дмитриева:
И мне сказал незримый страж:
– Молись, коль помнишь «Отче наш».
Коль что-то из святого помнишь.
Молись за них. Они горят
В аду земном и что творят –
– Не ведают. А где им помощь?
Также обреченно и загнанно, словно зверь в клетке, чувствовал себя и Дмитриев. Постоянной работы у него не было. В промозглых и проволглых 90-х он торговал газетами, потом нигде не работал, пил, под конец жизни под Покровом разобрал бабушкин дом, потом собрал и умер. И никто не помог, да и можно ли помочь, когда строки прожигают кожу:
Опять под звонкие стропила
Меня судьба заторопила:
«Зачем скитался, дурачок?»
Над крышей звездная пылища,
Ты снова воротился нищим
Туда, где детства родничок.
А он все жив, а он лопочет,
Он за тебя всю жизнь хлопочет,
Все за тебя за одного.
Ты припади к нему, усталый,
Он может все, а хочет мало -
Чтоб ты не забывал его.
Такой вот он – Никола Зимний – непонятный, усталый, брошенный, словно пес, бегущий от прохожего в страхе по сугробам, но такой - нежный.
У просевшего входа на крыльце, голубеньком с проседью, просевшем в серую землю, тоже каком-то уставшем бороться, почуявшем, что смерть близка и неотвратима, батарея бутылок салютует отцветающему, как старая простыня, денечку. Неторопливому, насморочному, сквозному, мимолетному.
Навстречу - опять Порублю... Я смотрю в его мутноватые глазки, прищур хитрой породы, черт его знает, может неприкаянная душа Николая Дмитриева, Николы, переселилась в это несчастное существо с песьей головой. И теперь вот он ходит по деревне, как Дмитриев скитальцем по жизни, в поисках работы, с газетами, а вокруг какие-то хари. И вот вроде обрел почву под ногами, домик под этим неласковым Рузским, русским, всегда зимним солнцем. Полубомж, получеловек, блаженный, нищий, в котором поселилася искра Божья:
Я брожу равнинною Россией,
И зимой цвета ее не счесть.
Снег бывает розовым и синим,
Под закат зеленоватый есть.
Архангельское с остекленевшим взглядом и настороженно провожает чужака. Серые дома, словно толпа архаровцев, дышат в затылок:
- Кто таков? Зачем приходил-то?
Дождик каплет, перечеркивая крест накрест пейзаж с липовым садом и домиком у дороги. В разбитом окне промельк света невечернего, словно окрик. Будто кто-то смотрит вслед, но ничего не говорит. Молчит.
Архангельское, Бове, Никола зимний, Михаил Архангел...И вновь продолжается бой...