***
Все великолепие зимнего дня,
когда утром падал нерукотворный снежок,
вошло божественной благодатью в меня
а потом в тебя, коснувшись и губ, и щек.
И щелкнуло в памяти, будто разбитый бокал,
где счастья осколки блестят, состоя из чудес,
где я, если помнишь, впервые тебя позвал
на первую встречу, кругом был рождественский лес.
Там ангел нам улыбался поверх дерев,
там снег скрипел под ногами и этот скрип
напоминал из сказочной дали напев,
что был пропет хором дерзким зверей и рыб.
И так было здорово в том лесу,
что мысленно я возвращался в него не раз,
когда после дня тяжелого тело ко сну
клонилось, теряя с миром привычную связь.
Не важно совсем, где глагол, где скромный союз,
предлог осязаем, как елка - вон та, вдали,
и я тебе вновь начитываю наизусть
ахматовский ямб, отрывающий от земли.
***
Сколько раз небо опрокидывается в море, сколько раз
произносятся фразы, которые ни к чему.
У тебя прекрасен профиль, еще лучше анфас,
но почему я тебя люблю - не пойму.
Тьма расступается перед солнечным лучом,
лицо проявляется - городу вопреки.
Все твои любовные клятвы сейчас не при чем,
если я погибаю от холодной тоски.
Если в твоих глазах я остаюсь шутом,
если меня пронзает твой гневный взгляд,
я прикрываюсь стишком, как будто щитом,
и выхожу из сражения, безмерно рад.
Клянусь Гомером, у тебя красивы глаза,
клянусь Петраркой, фигура твоя на сто,
Клянусь Ходасевичем, мне без тебя нельзя,
клянусь Мандельштамом, я пред тобой - ничто.
Ветер сегодня поднялся, вовсю гудит,
дождь проявился, тучи над городом злы.
Господи как ты прекрасна (сердце болит).
Господи, дай досмотреть мне лучшие сны.
***
Мы устали от походов
и замерзли от ветров.
Рядовой Скорогородов
запевает про любовь:
"Жди меня два долгих года
и с другими не крути.
Старшина мне даст свободу,
я прильну к твоей груди..."
Улыбаемся всем взводом
и отчаянью конец.
Рядовой Скорогородов -
опереточный певец.
Вьюга снег в лицо бросает,
ночь неспешная течет.
Эта песенка простая
с нами движется вперед.
И все чаще с каждым годом
слышу я сквозь шум ветров -
рядовой Скорогородов
запевает про любовь.
***
Когда покрыты ночной мглою
аллеи, парки и дома,
не надо ссориться со мною,
молчать, кричать, сводить с ума.
Не надо брать меня за горло,
выстраивая свой резон,
покуда замер сонный город
и мгла ушла за горизонт.
И ветра нет, и без движенья
листва усталая дерев,
и дня грядущего скольженье
похоже на походку дев,
скользящих, как по небосклону,
над каждой пропастью крутой,
бегущих радостно по склону,
покрытому густой травой,
а море шепчет и лепечет,
и волны дышат невпопад,
и клены, как большие свечи,
нам ничего не говорят.
***
Я помню Марь Ивановну, кондукторшу,
из термоса все время воду пьющую,
желавшую "счастливого пути!",
ей не было тогда и двадцати.
Не то чтобы красива - привлекательна,
она смеялась часто без причин,
своей улыбкою очаровательной
сражала всех подростков и мужчин.
Автобусик на рытвинах побрасывало,
а Марь Ивановна смеялась всласть,
и о себе она легко рассказывала,
что вот опять любовь не удалась.
Хотелось подойти и ей представиться,
открыть ей удивительный секрет,
но у судьбы особенные странности,
когда тебе всего шестнадцать лет.
Мотался на автобусике сутками,
перечеркнув все срочные дела.
И наблюдая за моими муками,
она саранкою в тайге цвела.
Любовь, хоть не забытая, но давняя,
я часто до сих пор тобой томим.
И снова ты прекрасна, Марь Ивановна,
и твой автобус мне необходим.
***
Из всего, что задумано, получается ерунда.
От себя я сбегаю, как из казармы, солдат.
Я оставляю любимые города
и не пишу на закате, хоть и люблю закат.
Свитком старинным на лице проступает боль,
но тебя рядом нет - ее не прочтешь.
Как мне трудно разговаривать с пустотой,
что наполнена струями - в этом виновен дождь.
Вскрикиваю во сне и тогда на куски
разрывается сердце, как от строки взахлеб.
Но снова меня спасают губы твои - близки.
Как они горячи, когда целуют мой лоб.
ПАЛАЧ
В темнице комнаты своей
палач живет остаток дней.
Он не выходит никуда,
с тоскою смотрит на окно.
Преследует его вражда,
как будто вечное ТЕМНО.
И тысячи убитых душ
над ним парят, несутся прочь.
И не оркестр играет тушь,
а баобабистая ночь.
Давно он лыс и скрючен весь,
и не наденет ордена.
А совесть мучает, как лес
и очень вредная жена.
Ладони тянет он к ушам,
но не дотянутся они.
В ушах все тот же крик и гам,
и не хватает тишины.
Не помогает люминал,
нет в жизни никаких удач...
Страдает дом, как и страдал,
что в нем живет бывший палач,
который запросто стрелял
и в бабий вой и в детский плач!
СТИХОТВОРЕНИЕ, НАПИСАННОЕ
МОИМ ПРАДЕДОМ 400 ЛЕТ НАЗАД
Да, я люблю тебя - вот истина святая,
не зря твоим желаньям потакая,
я целый день кручусь, как белка в колесе,
не зря тобой любуюсь я украдкой,
не расстаюсь, как в юности, с тетрадкой,
и в сотый раз вздыхаю о весне.
Скажу тебе с улыбкою счастливой,
что прославляю я в строке шумливой
волос твоих стихийный водопад.
Прошу тебя: не будь со мной надменной,
не замышляй коварную измену,
не насылай внезапно снегопад.
Приди ко мне, как будто дар небесный,
мне подари себя цветком чудесным,
напоминающим благую весть,
увитую плющом и лавром пышным.
Глубокой ночью прошепчи чуть слышно:
- Любовью наслаждайся, ведь я здесь...
Меня охватит снова жар счастливый,
что ведает отливы и приливы
в обыкновенном шуме бытия,
и я услышу голос флейты нежной,
что мне шептала долго, безмятежно
и вовсе не строптиво: "Я - твоя!"
АКТРИСЕ Н
Хорошо, что ты играешь разные роли
и пускай твой театрик провинциален,
ты на сцене погибаешь от 200-процентной боли,
а еще от того, что твой режиссер бездарен.
Он дает советы о мимике и сценречи,
а потом уходит в свой кабинет с бутылкой,
и когда он уходит, ты видишь: горбятся плечи,
а еще - на губах его злая-презлая ухмылка.
Я твоим любовником не был и, верно, не буду,
хоть о нас распускают сплетни две-три актрисы,
что красивы, печальны, доступны блуду,
все им кажется, что я от любви к тебе задымился.
Распускают о нас они нелепые слухи,
что тебя я недаром в своих стихах прославляю,
что с тобою одною изведал любовные муки,
а потом полетел (я, увы, до сих пор не летаю).
Если честно, мне на днях эротический сон приснился:
ты летала по комнате, была абсолютно нагою,
и твоей красотой, как летней грозою, упился,
а потом надо мною ты заговорила листвою.
Все в стране моей плохо, исковеркано и нелепо -
богатеют пройдохи, нет денег у прочего люда,
а правительство дарит надежду, как звездное небо,
где летают кометы с надеждой на новое чудо.
Ты не стала моей. Мне близки твои роли. Засмейся
удивительным смехом, приди ко мне в платьице летнем
с оголенной спиною, на бурный роман не надейся,
но отринь поскорее все мрачные слухи и сплетни.
Подари мне прогулку и свет фонарей молчаливый,
состоящий из множества пылких сонетов Петрарки,
и один поцелуй, и один только жест суетливый,
и деревьев ряды, что застыли, как стражники, в парке.
А потом ты уйдешь. Ночь покажется сразу чернее.
Город вытоптан ратью чужою, летевшей незримо,
словно ветер, по всем площадям и безлюдным аллеям...
Мне спасти тебя надо, поверь, это необходимо!
Я бегу к тебе, только унынию не поддавайся...
***
Не воздавайте хвалы и хулы -
просто читайте нас,
да будут лица ваши светлы
в этот блаженный час.
Не надо нам дифирамбы петь,
не надо ругать наш слог.
Пусть наши строки блестят, как медь,
летают, как ветерок.
Пусть головы кружат, словно вино,
выпитое в первый раз.
И пусть просветлеет сразу ТЕМНО
ваших красивых глаз.
***
Разлинованный лунным светом на квадраты,
спит город, состоящий, как обычно, из ваты
и металла, а в нем тебе меня не хватало,
и поздней ночью ты, как в ознобе, дрожала.
Ты выходила с собакой глубокой ночью
и вы вместе выли почти что по-волчьи,
но этого все равно никто не слышал
и не думал, что у тебя поехала крыша.
Потом ты возвращалась в свою каморку
и одну страницу Бунина читала подолгу,
разбирая ее на октавы, а за окном травы
шептались, что только они имеют право
тебя возвеличить или тебя унизить.
Ты напрасно звонила подруге Лизе,
но она не давала внятных советов,
отгораживаясь обыкновенным приветом.
Собака в твои колени тыкалась носом,
а потом говорила человеческим голосом,
что я к тебе возвращусь, не надо отчаянья,
но ты все равно оставалась печальною.
Ты чертила на тетрадном листе иероглифы,
шифруя свое настроение мерзкое,
как будто опять сбежала с Голгофы,
чтобы утром увидеть солнце одесское.
Иероглифы сбивались в кучи, как муравьи порою,
стреляли в твое сердце, не жалея патронов,
но я все равно оставался твоим героем –
ты мне сердце опять вручала, словно корону.
Ночь падала в пропасть, кричал надсадно
ветер, собака тихо скулила.
Потом туча остановилась над ближайшим садом,
как будто твоих слез не хватило.
А я в чужом городе был беспечен, как денди,
гуляя с чужой красоткой по скверам его и бульварам,
ощущая при этом отсутствие полное денег,
зная, что она не отдаст роскошное тело даром.
Выставит непреодолимые заслоны,
заговорит неопределенными фразами,
ведь надо мною осенние кроны
шумели, что я недаром наказан.
***
Лукавить, как в детстве, а проще - врать,
фантазии через край,
к примеру, вчера улетела кровать,
потом улетел трамвай.
И вдруг закипела Одесса котлом,
береза стала кустом,
а с той девчонкой мой друг знаком,
но он вчера стал котом.
Всех врак моих не собрать в узелок,
не вынести за порог.
Они - на тыщи веселых строк,
лохматых, как мой щенок.
Но детство прошло и юность прошла,
и зрелости больше нет,
а я фантазирую, что светла
ночь и темен рассвет.
А я, по-прежнему, себе лгу
(у родственников давно шок),
что я о тебе до сих пор не могу,
сложить азартный стишок.