***
Я хочу с тобою, милый, быть сегодня одинокой.
Не подглядывать в компьютер за Большой Литературой.
У нее сегодня спячка, у нее болеют ноги,
у нее на лбу горчичник, а в глазах блестит микстура.
Мы ее напоим чаем с разлюли моя малиной,
мы расскажем ей про репку по Пелевину и Кафке.
Пусть приснится ей кораблик – за кормою длинный-длинный
белый след и две акулы кувыркаются на травке.
А потом ее закроем в тихой комнате над миром
и усядемся на койке говорить о чем-то глупом,
например, про тетю Иру, что вчера купила сыру,
но состав на этикетке прочитала лишь под лупой.
Посмеемся, канем в Лету, изойдемся на лохмотья,
а потом опять сойдемся в тектоническую слабость…
Это заходило лето попросить у лупы тетю.
…Тише!
В комнате над миром…
«Ма-ма-ма!...»
Моя ты плакость!..
***
Вначале было Слово.
Потом люди поняли,
что оно означает.
Без привычного запаха никотина
невозможно заснуть. Чистота пуста.
Воздух – сам кислород, и его невинной
неподвижностью комната налита.
Эта комната новая мне. Я гостья.
И, как гостье, мне лучшее все: и то,
что здесь тихо, как полночью на погосте,
и хрустально, как в вазе, да без цветов.
Накурить и повесить топор над койкой!
Может быть, упадет на меня во сне…
Воздух – сам кислород, и его так горько
пить: его послевкусие свежим «нет»
отдает… Пусть хозяева – просто люди
завтра ох, пожалеют о том, что я
пребывала в их доме!
…Когда Иуде
были зеркалом воды того ручья,
где Учителю все омывали ноги,
а потом исцелялись, испив от вод, –
он смотрел на себя и делил на слоги
слово «нет», созн/давая его исход.
Слово «нет» пребывало тогда здорово
и не знало, что станет через века
прокажённым. …Родимой, кроваво-кровной
мерой счастия, взятого напрокат…
Слово «нет» пребывало тогда невинно.
…И сейчас в этой комнате – свежесть вод,
отразивших неровные половины
смысла, коим Иуда делил его,
отрезая не слоги, а полисемы,
распуская значений чумную сеть…
…А у Слова толпился народ и немо
верил, и исцелялся, чтоб заболеть…
***
В этом доме спасутся исключительно вещи,
ибо жители дома – в прегрешеньях по уши.
Наши дети – подонки, нам с тобою не легче
с этим миром бороться, не уродуя души.
И уж точно не кошка с засметаненным вкусом,
не скучающий кролик, развращенный от Бога, –
в этом доме спасется исключительно мусор,
да и в нем недостойного этого много.
Не глазливая люстра, освещавшая радость,
не кровать, исскрипевшаяся от желаний, –
в этом доме спасется исключительно стадность
всех вещей, как в начале веков христиане,
друг за друга держась, уходили на небо…
Так же наши букеты, бокалы и свечи
с тихим трепетом смотрят в пучину Эреба
и мечтают о рае предметном и вещном.
Мы сидим за столом и вкушаем от водки,
столь же равноапостольны, сколь и трусливы.
В этом доме спасется исключительно сводка
новостей, что с экрана так неторопливо
изливается в жизнь. И не хочешь, а будешь
понимать: что тот рай, если мы еще живы!
В этом доме спасется все, но только не люди –
индульгенции их изначально фальшивы.
Потому что уходят – так, «на век» не прощаясь.
Потому что уносят больше, чем им по силе.
В этом доме спасется исключительно счастье,
что зачали мы, только вот не доносили.
***
Что ты смотришь на меня котом
бешеным? – да хоть бы ты разбилась! –
люстра, что пятиугольным ртом
вопиет мне, что она влюбилась
в серо-буро-вскниженный пенек
тумбочки с налетом из журналов.
…Будто некой истины намек,
вороша страницы их, познала…
Что ты, пятиокая! Смотри:
это только жалкая бумага
с жалкими словами. А внутри –
бабьи цацки из универмага.
Ты же – Солнце дома моего!
Солнце мира, что – мое творенье!
Чище и возвышенней всего
быть должно твое мировоззренье!
Только снова невпопад с утра
ты горишь окалиной распятной,
шепчешь:
«Не создатель ты – сестра
по несчастью. Пятиликий взгляд мой
застеняется рукой твоей…
Этот мир – творение изгоя.
Сколько в нем безликих серых пней
с интеллектуальным верхним слоем
понавыростало! Скольким ты
безвозвратно отдавала память!
…Книги – сумасшедшие коты,
гладимые нежными руками…
Что, не ты со страстью ищешь в них
так необходимые намеки?
Что, не ты впиваешь каждый стих
или повесть – как живые соки
Древа Жизни? Не Познанья, нет, –
плод твой не запретен.
И не сладок.
Только, тварь разумная, поэт,
ты не променяешь на услады
денег, секса, тряпок и котлет,
самодурства, самообольщенья
эти пни, которым сотни лет,
это прорастание Творенья
вглубь корнями.
На моих очах –
не намеки.
Откровенья сниже.
…Потому я и люблю, крича,
то, что для тебя привычно ближе…»
ДОМА
Дом твой, наверное, женского рода –
Дама Прекрасная, страстная Дома…
Ты ей Домина – хозяйка. Природа
сути её – непостижней Содома.
Как по ночам удаётся ей плакать,
чтоб без чернильных потеков ланиты?
Платье ее – первотканое злато.
Лак на ее волосах – из гранита.
Душу её, как живую Джоконду,
чтобы познать – приходили, смотрели.
Небом её любовались с балкона,
блеском фэн-шуйных ее ожерелий…
Мой же Квартир – явно мальчик. И хиппи.
Детски растрёпан и феньками мечен.
Странно, что им, как в арт-хаусном клипе, –
вечные встречи, предвечная встреча…
Странно, что оба скрывают поэта…
Впрочем, не так-таки он и скрывался.
Вот и не странно – что тостят за это
райски! – вдвоем – и «Мерло», и пивасик.
***
Я устала. Мне плохо. Я думаю о тебе.
К сожалению, мысль о тебе не уменьшит плохо.
Не украсит окно перепорхами голубей,
не заставит Вселенную выдохнуть даже вдоха.
Не накормит она, не напоит, не исцелит,
не исправит ни капельки мир и его препоны.
Я люблю тебя. Только не это сейчас болит.
А болело ли это когда-нибудь, не припомню.
Разве будет им место, раздумьям о нас с тобой,
если нынче я в дом принесла с перебитой ножкой
птицу. Или котенка. А может быть, это Бог
притворился котенком – проверить меня немножко.
Ведь Ему не впервой притворяться-то: стариком,
нищим, путником, даже тремя – чтоб сильней запутать.
Я люблю тебя, только кимвальным своим звонком
не врывайся ты в адскую тишь моего приюта…
Или тоже мечтаешь ты в нем получить постель,
чечевичную кашу и ломтик сухого сыра?
Я люблю тебя, – значит, беги поскорей отсель –
и до следующего приемлемого кумира.
Ну, зачем ты остался? Мертвецкая тишина
ожила и вопит, как младенец, – не сунешь вату.
Или ты – или птица. А может, котенок. Наг
человек перед Вышним – не спрячешься и в котятах.
Не расставишь их в ряд: этот будет за этот грех,
тот – за тот, а десятый пойдет за забытый пятый…
Я люблю тебя. Только приют мой не вместит всех.
Даже вспомнить чудовищно, что он вмещал когда-то…
Прозрение
Что это? Что это? Стук молотка,
стук каблуков или грохот небес?
Тело лежит на тахте из песка,
мерно над телом колышется лес…
Плеск шелковицы… Какой-то Дедок
ягод решил на компот натрясти.
Падают ягоды… Каждый шлепок –
словно пощечина разом с «прости»…
Тело проснулось, простило, ушло.
дрогнули веки в тенетах листвы…
Падают ягоды, падают зло,
будто в ответ на «подайте» – «увы».
Что это? Что это? Звезды с небес
падают, будто под грохот стволов!
Мерно над миром качается лес…
дедушка внукам доносит улов.