В канун Рождества
В канун Рождества
тучи разом поплыли,
как занавес,
высвобождая пространство
до дна, где колонны деревьев застыли
под солнцем, отбеленным холодом странствий;
где галки в верхушках загадочно-молча,
как ноты, сидят в ожиданьи блаженном;
где старые сучья украдкой, по-волчьи,
следят из-под снега за каждым движеньем...
И только рябина, опять выпадая
из чёрного с белым, из гаммы всеобщей,
стоит – вся веснушчатая и рябая,
горит на морозе; горит – и не ропщет!
И к ней на огонь, точно хлопья метели,
от леса, что весь занесён и завьюжен,
летят и летят, щебеча, свиристели –
в канун Рождества на рябиновый ужин,
в рябиновый рай, где спасенье и кров им...
Свистят свиристели – и живы, и сыты;
и ягодой – снег окроплен, будто кровью,
и ягоды – снегом Прощенья укрыты...
(О, снега мне, снега! О, сыпь непрестанно –
на красные брызги, на черную карту
земных полушарий – с крестами, с крестами!
О, снега мне, снега! – хотя бы до марта,
хотя бы до первой звезды – или вздоха
последнего: «...имя Твое...Да пребудет...»)
К подножью снегов припадает эпоха
в канун Рождества – умоляя о чуде...
В прямоугольнике двора
Сегодня, завтра и вчера –
изменчив мир, а суть – всё та же!
Стоят кубы многоэтажек
в прямоугольнике двора.
Асфальта узкий поясок,
и тропки – запросто и споро
по теореме Пифагора
всегда ведут наискосок!
И, отмечая каждый взгляд,
девчонки ходят, как принцессы,
а «москвичи» и «мерседесы»
своей дорогою летят...
Из бывшей лесополосы –
теперь аллеи биссектриса;
а по подвалам шарят крысы,
а по траве гуляют псы...
Подъезда сирая душа
давно нуждается в покраске;
а мимо – яркие коляски
мамаши возят не спеша.
И малышня, как вражий стан,
квадрат песочный атакует,
а возле мусорки тоскует
до дыр затраханный диван...
Здесь мало спят и много пьют;
сюда въезжают, выезжают,
и рамы старые меняют,
и песни прежние поют...
Здесь всё смешалось, хоть кричи:
и быт, и праздники, и беды;
но я отсюда не уеду
ни за какие калачи!
На этом краешке земном –
моей вселенной середина:
двадцатилетняя рябина,
что мы сажали под окном!
В прямоугольнике двора –
лоскут изменчивого неба;
киоски «Салтовского хлеба»
и ор кошачий – до утра!
В прямоугольнике двора –
моя коллекция закатов,
сорок тревожное стаккато
и снегопадов мишура...
Здесь – горькой памяти столбы;
здесь круто сплавлены и слиты
вся геометрия Эвклида,
с тригонометрией судьбы.
Вдохновение
Бегу с работы поскорей.
Меня встречают у дверей
собака с кошкой, а супруг целует в щечку.
А младший сын – Привет! – басит:
он за компьютером сидит,
не отрывая от сиденья пятой точки.
И каждый день в любом году
на кухню сразу я иду.
Что в холодильнике ? – Бардак!
Позавчерашний суп... Так-так...
А молока еще пакет и полбутылки.
Ну, колбасы считай, что нет,
и отбивных простыл и след,
(не позабыть достать еще из морозилки).
Собака вертится у ног.
Внезапно – дзинь! – дверной звонок!
Собака лает, кошка прыгает на полку;
курьер квитанции принес.
Пока уладили вопрос,
пора бы ужинать, а я кручусь без толку.
А у плиты – как у сохи!
И тут приходят вдруг стихи.
Их надо срочно записать, а то забуду.
Привычен этот оборот,
и наготове есть блокнот,
и рифмы сыплются, как соль, в любое блюдо.
Звонит мобильник: это друг,
поэт, вещает мне про круг
общенья в творческой среде – для пользы дела...
Я отшучусь – и побегу:
не подгорело бы рагу!
Нет, слава Богу, ничего не подгорело,
и можно ужин подавать.
Машинка кончила стирать,
собака просится гулять – Сходи, сыночек!
Да, кстати, мусор прихвати!
(дз-зз-з!) Алло! Я, в гости? Нет, прости!
...Эх, как бы кушать до шести, а не до ночи!
(дзинь!) Ключ оставил мне сосед.
(динь!) Дочка просит дать совет,
а муж из комнаты зовет – он хочет чаю.
Я разговор комкаю свой
и вновь ныряю с головой;
спешу, усталости почти не замечая,
помыть посуды террикон,
компот поставить на балкон;
а на балконе – ё-моё!
Два дня, как высохло бельё,
и неполитые цветы,
а муж кричит: Ну,где же ты,
Люлек, иди сюда скорей,
тут передача про зверей!
О! Кошкин туалет помыть,
воды в аквариум долить,
?!! собачью лужу подтереть
и за бульоном присмотреть,
чтоб пену вовремя собрать,
да внучке джинсы постирать...
Я все успею – дайте срок!
Но тут приходит пара строк.
...Бросаю все – пишу. А то!
Я поэтесса – али хто?
Пусть кто угодно говорит,
что всех задалбывает быт.
У нас – не так! Мы с ним друг друга уважаем!
И не кляну я жизнь свою;
на кухне песенки пою
и на семейство никогда не наезжаю!
Я мужу чаю принесу,
а кошке выдам колбасу;
я их взаправду всех люблю, а не для вида.
И не гублю я свой талант:
ведь я же здесь – почти Атлант,
ну, и еще, само собой, Кариатида!
...Который час? Ого! Ну да...
Осталась, впрочем, ерунда:
проверить внучке реферат и теорему,
Супругу ногу полечить,
бельё на завтра замочить,
умыться на ночь и лицо намазать кремом...
Вот отосплюсь и отдохну,
и с понедельника начну
зарядку делать: ведь зарядка – это сила!
...Все хорошо. Все хорошо...
И этот день не зря прошел.
Вот только маме я опять не позвонила...
...Который час? – О, Боже мой!
А, впрочем, завтра выходной.
(По выходным я долго дрыхну иногда.)
А после надо не забыть
на кухню лампочку купить
и за продуктами сходить,
и за квартиру заплатить,
и в Харэнерго позвонить,
и, наконец, цветы полить,
в химчистку сдать свое пальто
и дописать стихи про то,
что все заботы – ерунда,
вот вдохновенье – это да!!!
(О, «Земляничные поляны» навсегда!)
Strawberry fields forever!..
Угомонилась вся семья.
Собака, кошка, муж и я –
мы засыпаем вчетвером в одной постели.
И Бог прощает мне грехи
за то, что я пишу стихи
про то, как пишутся стихи на самом деле...