Звонарь
Я ещё до конца не изучен,
не испытан на прочность пока,
но как колокол бьётся в падучей –
я набатом сдираю бока
и плыву в этих отзвуках долгих,
наблюдая, как с гулом сердец,
проступает над веною Волги
побелевший часовни рубец,
и в малиновом хрусте костяшек,
на ветру у свияжских лагун,
прозреваю я голос свой тяжкий,
но понять до конца не могу.
Бечеву до небес изнаждачив,
истрепав до полбуквы словарь,
я пою – как стону, не иначе –
одинокий безрукий звонарь.
Факир
Пока по воде не ходил ты, ходи по гвоздям
и пламя стихов выдыхай из прокуренных лёгких, –
а я тебе сердцем за тайные знанья воздам,
и пусть все слова оживают в руках твоих ловких.
Глотай бесконечную шпагу далёких путей
нутро оцарапав тупым остриём горизонта,
толкующий сны, над подстрочником жизни потей –
нам слышен твой голос, в ночи раздающийся звонко.
Смешной заклинатель по свету расползшихся змей,
усталый адепт красоты, поэтический дервиш,
сомнения наши в нечестности мира развей,
пока на дуде нас ты музыкой вечности держишь.
Едва различима суфийская родственность каст,
и пассы твои над душою совсем невесомы,
но проблеском истин питается магия глаз –
мы живы, пока удивляться чему-то способны.
Елабуга
Борису Кутенкову и Евгению Морозову
Ах, Елабуга прекрасная,
деревянные дома,
здесь из чарок Кама красная
льётся в глотку задарма.
Дождь по крышам ходит весело,
смотришь, куришь и молчишь –
где Цветаева повесилась,
стонет утренняя тишь.
Вы, Марина, тоже странница –
продираетесь строкой,
гвоздик в сердце ковыряется:
пить ли нам за упокой?
Быть ли нам? Ходить по краешку?
Узелками измельчать...
И, открыв на вечность варежку,
в пустоту стихи мычать.
Ах, Елабуга прекрасная,
Кама – красная вода,
путь один, тропинки разные –
не уехать никогда.
Лядской сад
Мы выжили, спелись, срослись в естество
чернеющей в садике старой рябины,
глухой, искорёженный донельзя ствол
не выстрелит гроздью по вымокшим спинам,
плывущим к Державину, выполнить чтоб
в обнимку с поэтом плохой фотоснимок:
блестят провода и качается столб,
троллейбус искрит, перепутанный ими,
а ливень полощет у сосен бока
и треплет берёзы за ветхие косы,
газон, осушив над собой облака,
под коврик бухарский осокою косит,
и голос фонтана от капель дождя
включён, вовлечён в наше счастье людское...
и мальчик соседский, в столетья уйдя,
по лужам вбегает в усадьбу Лецкого.
Раифский Богородицкий монастырь
У Сумского озера взгляды
о солнечный купол сминай,
пока с Филаретом ты рядом
и дышит казанский Синай.
Истории путь одинаков:
честнейшие сердцем дружки
и здесь избивали монахов
и храмы восторженно жгли.
Но колокол, вырванный с мясом,
что в землю ушёл на аршин,
проросшим звучанием связан
с мерцанием новой души.
Так выгляни, скит стародавний,
запаянный метким свинцом,
меняя тюремные ставни
на свет под сосновым венцом.
Булгария
Волга впала в Каму,
Кама – в небеса.
Небо под ногами
брызнуло в глаза.
Ищет, не находит
синь свою вода:
белый пароходик,
чёрная беда.
К берегу какому
выплыл башмачок?
Волга впала в кому –
больше не течёт...
Боярышник
Мой грустный друг, когда слышны слова,
Бредущие к сочувствию прохожих,
Таинственная ягода – зла вам
Не принесёт, а только лишь поможет.
Прислугой у аптечного замка
Вы так печально мелочью звените,
Что чёрствости теряется закал,
И губы сами шепчут: «Извините...»
А Муза рядом чек пробьёт пока –
Наступит ясность бытия земного,
И с божьей помощью её рука
Протянет кубок вдохновенья снова.
Тончайший лирик, в ком трепещет ток
Промозглых утр и мусорных прибоев –
Вы в два глотка осушите всё то,
Что мне за жизнь отпущено судьбою.
Бродя по закоулкам января...
Бродя по закоулкам января,
во двориках, прижавшихся к домам
ветвями лип с обмёрзшими стволами,
оглядываясь, вновь увижу я
румяный лик святого Рождества,
к заутрене зовущего церквями.
И брызнет жизнь на полушубок мой...
Малиновыми каплями луча
рассвет покажет место, где далёко
скользнуло небо на пустырь седой
и голубою тучей улеглось
до Воскресенья подремать немного...
Свияжск
Впадает ли в Волгу кривая Свияга,
где кожа реки золотится на солнце,
и храмы медовые, вставши на якорь,
в обеденный проблеск опутаны звонцем?
Впадает ли сердце в острожную крепость,
забившись о берег тугими волнами,
в крови оживляя восторженный эпос
о грозном царе от бревенчатых армий?
Впадают ли в спячку глухие столетья,
ушедшие вплавь на приступье Казани,
внизу по теченью победу отметив,
забывшие всё, что стремительно взяли?
Заблудшее солнце, что рань ножевая,
покойные церкви по горлу полощет.
Но лязгом мечей иногда оживает
на острове новом старинная площадь...
Часы
Не скрипнет засыпающий засов –
лишь маятник потрёпанных часов,
вися на волоске, качнувшись в полночь
от шестерёнок звёзд и сна пружин,
назойливо комариком кружит,
колёсиком звенит тебе на помощь.
Ну что за жизнь в бессмертии таком?
Под мерный стук ты возишься с замком,
проклятых стрелок приближая залежь.
Убив кукушку, смерть не обмануть –
макнёшь перо в сиреневую муть
и облако над домом продырявишь...
Церковь Святой Великомученицы Варвары
Ты стоишь у погоста, напротив,
клёцки неба на крестик нижа,
напитавшись молитвой и плотью
приходящих к тебе ухожан.
Двести лет над Сибирской заставой
дух крамолы витал палачом –
это он Емельяна заставил
по Казани греметь пугачом.
Потому ли Радищев и Герцен
у Варваринской медлили тракт,
что услышан был «Колокол» сердцем
и прочитан дорожный трактат.
А мятежный мальчишка Шаляпин,
вовлечённый в церковный хорал,
не тогда ли, настроивши клапан,
до Америки песнь доорал.
И крещён был затем Заболоцкий
для того ли, чтоб бунта чтецы
троекратно и многоголосо
освятили по кельям «Столбцы»...
В кашемировом небе на вырост...
В кашемировом небе на вырост
облака на резинке ношу,
и весны неслучайную сырость
по щекам иногда развожу.
Чтобы в детстве, костром обожжённом,
вдруг, запахнув ночною росой,
проглянуло бы под капюшоном
удивленье озона грозой.
И на Млечном Пути без ошибки
мама с папой увидеть смогли
голубые, как вечность, прожилки
зарифмованной сыном Земли.
Константин Васильев
***
Этой улицы весенней
наплывает акварель:
палисадник, лодки, сени
мчатся к берегу скорей.
На васильевском просторе
слышен волн небесных лязг –
море русское простое
бьётся Волгой о Свияжск.
***
Путь мелодии проторен
в чёрном мире ярких лиц:
угол выровнял Бетховен,
по листу растёкся Лист.
Беспощадных линий горечь
задымилась на холстах –
загорелся Шостакович,
а взорвался громкий Бах.
***
Дышит ель, двумя плечами
упираясь в синеву –
меж надеждой и отчаяньем
в сказке леса, наяву.
Бахрому тугую веток
и болотный огонёк
обоймёт собою светоч,
проливающийся в лог.
***
Вновь Валькирия услышит
и предскажет тяжкий бой,
алый Арий грянет свыше:
«Смерть не властна над судьбой!
Если ты на битву годен
и кольчугой дух обвит –
выходи, как гордый Один
и борись, как Свентовит!»
***
Пышут древние иконы
вечным холодом былин.
Жизнь моя, мой путь исконный
от Руси неотделим.
Посмотрю и молвлю грустно:
«Здравствуй, северный орёл, –
Я скитался по искусству,
но свободы не обрёл...»
***
Мудрость филина ночами,
плетью разума грозя,
возродит души начало
и сверкнёт свечи гроза.
Старшей Эддой, младшей Одой
распахнёт в гигантский рост
свиток памяти народной
Константин Великоросс.