* * *
Так ухватисто, будто в забое,
что сокрыл их стахановский труд,
преспокойно в приемном покое,
битюги мне "салазки загнут".
Что ж, прием и покой обеспечен.
Им за вредность доплатят, учтут.
И меня не спеша и беспечно,
как убоину, грузно несут.
И укольчик вкатают мне, чтобы
я ни "ме" не сказал и ни "бе".
Слева будет соседом мне - робот,
ну, а справа - майор КГБ.
В первый день я майору признался,
чем ни мало его взволновал,
я сказал, чтобы он не зазнался:
"В том же ведомстве я - генерал".
А другому на ушко, не грубо,
чтоб представиться, я прошептал:
"Королев. Генеральный конструктор".
Он потом две недели не спал.
И срасталися дни, как чащоба,
и все реже тянуло к окну...
Как я выполз из этого гроба
до сих пор, хоть убей, не пойму.
И машу я метлою в детсаде,
иногда получаю письмо.
От майора. Он служит в "моссаде",
о котором узнал из кино.
* * *
Санитар по кличке "Душегуб" -
словно ангелочек на открытке.
И ничем с его припухлых губ
не стереть блаженную улыбку.
Он поштучно водит в туалет,
вялым пальцем головы считает.
Туалет - палата - туалет...
Восемь лет он почки отбивает.
Восемь лет - подарок, а не жизнь.
Он хозяин кафельного зальца.
Дважды повреждал себе он кисть,
трижды выбивал себе он пальцы.
Терпелив он, скромен и не груб,
вяловат и влажен, как улитка.
Но однажды с этих детских губ
все же я сотру его улыбку.
Фарид
Он стоит, качаясь и кренясь,
под себя поджав по-птичьи ногу.
Будто бы вокруг - такая грязь,
что ему отрезало дорогу.
Что ему привиделось в пути?
То ль змея, то ль провод оголенный.
Иль поклялся с места не сойти -
и стоит, заклятьем пригвожденный.
Его кормит с ложки по ночам
высохшая блеклая старуха.
Дрожь проходит по его плечам
от любого окрика и звука.
И не ест он толком, и не спит,
за окном скользят зима и лето...
День и ночь измученный Фарид
балансирует над хрупкою планетой.
Terra inkognita
Серой краской окрашено здание.
Оно есть - и его,вроде, нет.
Даже кровь в этих стенах - не алая!
Даже свет в этих окнах - не свет!
Цвет единый - у лампы и каши,
а иной, чуть забрезжит едва -
у твоих длиннополых рубашек
ох и цепкие рукава!
Свет блазнится? Привиделось, братик.
Вот иголочкой чуть уколоть...
И распнут на скрипучей кровати
твою жалкую серую плоть.
Усыпят - не разбудишь и пушкой,
и впотьмах затеряется свет...
Здесь, по-детски накрывшись подушкой,
веришь сам, что тебя уже нет.
Здесь навечно задернуты шторки,
ничего не видать, не слыхать.
Это камень лежит на задворках!
Ну, а с камня-то, что еще взять?
Но всегда этот камень со мною -
о него спотыкаюсь впотьмах...
Это ж вы, со здоровой душою,
поселили нас в этих домах!
Андрюша
Тут сыт и обут, а битье - для порядка.
Тут дяденька-мальчик живет.
Он хочет понравиться всем санитаркам,
поэтому громко поет.
Мотива, жаль, нет в его радостной песне.
И слов он еще не сложил.
Но это не важно, когда ты известен,
когда ты уже старожил.
Его донимают лет сорок вопросом -
"Андрюшенька, сколько нам лет?"
Ему это в радость, ему это просто -
покажет три пальца в ответ.
И радостно няням и ржут санитары:
"Ну, ты распотешить - горазд!"
Он ждет не дождется, когда придет мама,
за долгое детство хоть раз.
Часами дежурит у выхода-входа,
чужие гостинцы жует.
И три своих верных пожизненных года
он долго-предолго живет.