****
Если пути себе под ноги стелешь,
Не разбирая, гнушаясь перил,
Значит, душа не находится в теле,
Значит - на поиски, черт побери!
Если за вычетом горних и дольних
Не остается на скудную жизнь,
Значит – сотри начертанья с ладони
И на ладонь эту мир положи.
Дальше от тяги к родимой могиле,
Дальше от ложа, где Бог постелил;
Пусть на забрале кукуют другие –
За шеломянами твой властелин.
Если однажды расстанется с телом
Эта слепая горячая ртуть,
Некогда ждать свое сердце на стенах –
Надо коней загонять на лету,
Стены оставив усталым и робким,
Снова и снова опробовать взлет…
Полую грудь, как пустую коробку,
Ветер подхватит и враг не возьмет.
Легче, чем голубь, горячий и быстрый,
Мчи напролет через ночи и дни,
Ибо душа, пожелавшая сбыться,
Тянет к себе, как далекий магнит.
Мчи же, дыша горячее и чище,
Мчи от себя, от страстей и от пут,
Ибо никто за тебя не отыщет
Только тебе предназначенный путь.
Здесь не торгуются, здесь не играют,
Здесь не мирволят спрядающим шерсть!
Мир на ладони – от края до края…
… Да не погибнешь, еще не дошед.
****
Рубашка порвана. Камзол распахнут.
И кровь стекает струйкой по бедру.
Отчаяние ладаном не пахнет.
Со мной покончено, Гораций, друг.
Мои кишки и жилы намотало
На шестерни невидимых кулис...
Пусть подождут четыре капитана,
Они не сцену рано поднялись.
Пусть подождут. Тебе разбавить нечем
Мою неразведенную вину.
Боюсь, что я с отцом уже не встречусь
И призраком на сцену не вернусь.
Боюсь, не шпага это совершила,
Не рок и не король. Никто другой,
Как декорационная машина
И пьяный дуралей у рычагов.
Боюсь, что смерть по сути так нелепа,
Что только оскорбит служенье муз.
Боюсь, что целый зал вернет билеты,
Когда я на поклон не поднимусь.
* * *
Без пути лежу я у дороги,
Великану не обжечь виска мне.
Плачь, Исайя, обо мне, о камне,
Чей не пробил час тысяченогий!
Без пути в углу своем ветшаю,
На силки пойдет крученый шелк мой.
Плачьте, люди, обо мне - праща я,
Что не пригодилась пастушонку!
Но страшнее боль моя, и лют мне
Каждый отзвук, каждый закоулок, -
Плачьте, сестры, обо мне! Я лютня,
Не заворожившая Саула.
* * *
Так вот и ходишь - ни зло, ни услада.
Неприглашенный на здешнем пиру.
Так вот и ходишь - калиф по Багдаду,
Неузнаваемый ночью Гарун.
Платьем задели, окликнули, или
Кров разделили с тобой пополам, -
Знали бы, нищие, с кем говорили!
Знала бы, женщина, с кем ты спала!
До невозможности к вам притираясь,
Сердце смеется и падает дух:
Если бы знали вы, с кем препирались
Из-за объедков в обжорном ряду!
Если бы знали, - за кислыми щами
Не замечавшие шепота лет, -
Если бы знали, кого поучали
Жить на е г о, а не вашей земле!
Вы, чьи года исчисляются днями,
Чьи обольщения - глина из глин;
Если б вы знали, кого соблазняли
И отчего соблазнить не смогли...
Так вот и ходишь - в оборванном гиде
Уличном прячась за жалкий барыш, -
Так вот и ходишь; и слышишь, и видишь,
И притворяешься, что говоришь.
Мир, вдохновленный отсутствием даты,
Старый базар дарового жилья,
Если бы знал ты, какой соглядатай
Бродит по пыльным твоим колеям!
В ношеном платье, в одолженном теле,
Странном - и явно с чужого плеча, -
Так вот и ходишь - неузнанной тенью
По бесконечным багдадским ночам.
Не оставляя ни дома, ни сына,
Не подвизаясь на поприще дел,
Так вот и ходишь - пожизненный ссыльный -
По балагану своих площадей,
Не приближаясь к застолью со снедью,
Вьется в пыли исчезающий след...
Зная, что мир посмеется последним,
И никогда не наступит рассвет.
* * *
Старо, как мир? А ты попробуй, справься.
Попробуй, стиснув зубы. Разорви
Кость с мясом. Все безумие в крови? -
Кровь выпусти! Всех жил самоуправство -
Под корень! Потягайся: кто сильней?
Не думай. Не дыши, не плачь, не помни.
Посмейся над своим дыханьем томным,
Дурман, жасмин и вздохи при луне -
Все пошло, все старо. Чернильный дождь свой
Не проливай: вода, вода, вода!
Так было, есть и будет. Так всегда.
Так надоело. Ты не попадешься.
Ты не из тех. И разве для того
Тебе вложили сердце, дали голос?
Ах, голос! Беспредметная пригодность,
Невероятных звуков вестовой,
Он при тебе еще! Какого черта
Как водовоз, на собственном горбу
Тащить с собой в бессмертие гроссбух
Измен, обид и подлостей бессчетных,
Которыми заплачено с лихвой
За встречи, свечи, плечи, ночи, очи?
И ты не можешь больше. Ты не хочешь.
Удел неисчислимых - но не твой.
Ты все порвешь. Тут не о чем писать.
Сюжет избит (о да! ни кости целой!)
Подобным излияньям знают цену
Архив, бульвар, сортир и небеса.
Старо, как мир, как самый подлый трюк, -
Ни говорить тут не о чем, ни думать...
Тут можно лишь к виску приставить дуло
Иль отыскать в стене надежный крюк.
***
Весь мир обезлюдел. Ты здесь один,
Родившийся миг назад.
Взгляни на нее и глаз не своди,
Покуда терпят глаза.
И знай об одном: что нынешним днем
Тебя поразило то,
Что если уж бьет, то громче, чем гром,
И яростнее, чем ток.
Что краткий миг равняет к годам,
Зовет блаженством беду…
Ты – первый из первенцев. Ты Адам,
Сраженный громом в саду.
Переча велению трех фортун,
В насмешку всем номерам,
Сквозь радугу слез и горечь во рту
Ты будешь весь вечер глядеть на Ту,
Которую Не Выбирал.
И знай, что все остальное – дым,
Мишурный пустой азарт.
И нет бриллиантов такой воды,
Как влага в твоих глазах,
Что жжет и жаждет уже давно
Сбежать по впадинам щек…
Не надо стыдиться. Сегодня в ночь
Ты в рыцари посвящен.
И лишь об одном позволь пожалеть –
Украдкой, из-под руки:
Что ты и сам по прошествии лет
Не вспомнишь себя таким.
Забудешь, дав себя закружить
Теченью вещей и лиц,
Что в эту ночь воистину жил,
Что боль и слезы были свежи
И пряны, как остролист.
Забудешь: цикады пели в траве
И пахла звездная синь…
Забыв, обесценясь, ороговев,
Ты так и не сможешь узнать вовек,
Насколько сейчас красив.
Глаза и лицо порастут корой,
И жиром – сердце в груди;
Но есть минута, и нет второй,
Когда любой свинопас – король.
Ты понял меня? – Иди.
МОНОЛОГ НА ОСТАНОВКЕ «ЖЕНСКИЙ МОНАСТЫРЬ».
«Любовь? Он поглощен совсем не ею.»
Быть может, Гамлет - но, увы, не я.
Не ожидайте мирного житья
От тех, чьи предки брали галереи
И храмы Рима. Мудрость не про них.
Их, варваров, ничто не сохранит.
Где римлянин в душе - пожмет плечами;
Где усмехнется греческая спесь;
Где не подымет благонравный перст
Гораций, новоявленный датчанин, -
Вандал, как человек неделовой,
Упорно бьется в стенку головой.
Не менее, чем два тысячелетья
В беседе, в обиходе, на холсте -
Приличья в изъявлении страстей
Успешно игнорируются этим
Обломком века. В дикости завис.
Что делать - социальный атавизм!
Когда диктуют веяния века
У Фрейда, Цицерона иль Фомы
Искать опоры, - так, мозги промыв,
Их чем-нибудь накачивает лекарь, -
Смешно твердить с унынием в лице,
Что вы не признаете панацей.
Что фразы как товар - не стоят денег,
Что все микстуры льются мимо рта,
Что ни один ученый шарлатан
Без мыла вашу шкуру не наденет,
Что вам нужны не отдых и покой,
А только та, о ком... или о кой?
Позволив замесить себя, как глину,
Ни в корне мысли, ни в ее ботве,
Вы так и не отыщете ответ:
Что делать, если свет сошелся клином.
Принц Датский к тридцати своим годам
Признаться, ни черта не разгадал.
Ему, похоже, в ум не приходило
Искать примера в собственном лице.
Ну, что за фантастический рецепт:
Пить уксус, заедая крокодилом?
(Кто в диспуте с гиперболами щедр,
Тот их едва ли видел вообще).
Ну и куда, какому тайновидцу
Теперь адресовать подобный срез?
Остановиться - лучшее из средств,
Но объясните, как остановиться,
Когда - как пару тысяч лет назад -
У сердца отказали тормоза?
Любовь? Он поглощен отнюдь не только -
Счастливчик принц! - не только ей одной.
Ни воды моря, ни речное дно
Покойницей Офелией в потоке
Его не поманили: от воды
Гниют цивилизации плоды.
Так пусть же не останется в обиде,
Доселе не поняв, куда мы гнем.
Он поглощен не этим - черт ли в нем?
Он не тонул. Он этих снов не видел.
Кто сим заболеваньем обделен,
Тот принцем был - но не был королем!