Старик и поле
Волна и воля, нет лучше доли:
"Старик и море." Хемингуэй.
Земля и доля - да хуже что ли
Старик и поле. Эгей!
Его штанины из парусины,
притоки, устья и русла вен:
О, ноги крепки! О руки сильны!
О, море пота! О Русь славян!
И перед каждым должок - за мною,
свести их вместе мне не дано:
но дно морское - оно ж земное,
а дно земное - оно, оно...
Но кем заказан сей странный очерк,
происхожденье ль свое взяло:
и горько плачет злой переводчик
и много пашет, и пьет зело...
Чиароскуро
О, Чиароскуро,
так птицы звенят на рассвете.
Их звуки – монисты
с запястия спящей Кармен:
Упрямые скулы
и черные локоны эти
Пусть тронет мужчины рука,
а не времени тлен.
О, Чиароскуро,
ты нёбо того живописца,
который зачем-то
цвета проверяет на вкус.
И я не поверю,
что в жизни такое случится,
чтоб стала она недостойна
изящных искусств!
О, Чиароскуро,
как воздух сегодня прозрачен!
Вот так бы и жить,
зная светлую меру свою.
В несчастной стране,
где мой путь уж давно обозначен,
О Чио,
О Чио,
О, Чиароскуро! пою.
Или кьяроскуро: Игра света и тени
Октябрь
Октябрь - тоска и дремота!
В печи полыхает гудя,
И мнится предсмертное что-то
В прерывистом звуке дождя.
Не надо иных колыбельных,
А только лишь голос живой
Из скрипов твоих корабельных
И бронзы твоей роковой!
Уж скоро и ты для ночлега
Начнешь себе место искать,
Чтоб в люльке из белого снега
Багряною щечкой пылать!..
Зеркало
Мутное зеркало в раме старинной
С нежной резьбою из роз
Видело юноши профиль орлиный,
На бесприданнице мех соболиный, -
Много улыбок и слез.
Было оно приходским и парадным,
в спальне с лепным потолком,
Пахло духами и маслом лампадным,
Сливою и табаком.
Сколько ж прелестниц оно повидало!
Дождь и жасминовый сад,
Столик ломберный и кивер гусара,
Грязный буфет в захолустье вокзала,
Хмурые лики солдат.
Долго крошилась твоя амальгама,
Лик твой озерный мерцал:
Видишь ли, как умирающий лебедь
Лишь для тебя танцевал?..
Атлантида
На долгом кадре, как в кино,
Пропав из вида,
Ты опускаешься на дно
Как Атлантида.
Каналы, статуи богов и балюстрады,
Лачуги, утварь бедняков,
Дворцов громады,
И чисто выметенный двор,
Где печь топилась,
И лампы бронзовой узор,
И стол, и стилос, -
Всё, всё исчезло под водой,
Как фосфор тая...
И только светится душа,
Душа живая!
Коблево, 40 км от Одессы
Ракета
Ракета, ты куда летишь,
пошто крылами шелестишь:
Зачем на горные хребты
взираешь горделиво ты,
Скажи мне, ты каких кровей:
царица птиц ты иль людей?
И плавно опускаясь вниз,
какой державе шлешь сюрприз.
Чтоб к жизни мифы возродить:
кругом мутантов наплодить.
На них - с оставшейся горы -
глядят двуглавые орлы...
***
Ни отклика, ни боли, ни огня,
По осени и листья заржавели:
Куда несет безумную меня?
Так злые ангелы, наверно, захотели.
Они меня по улицам вели
И в темноте фонариком светили,
И плавно отрывались от земли –
О, как они стройны
И как прекрасны были!
Один, с кудрями черными как смоль,
Насквозь все видел – и не откреститься.
Он хрипло говорил: «Позволь» -
Чтоб о крыло могла облокотиться.
А я молила – дети ждут меня,
Как я люблю их сильно, боже правый!
"Ни отклика, ни боли, ни огня" –
Тогда мне повторял кудрявый
И все глядел, сощурившись, во тьму.
Земля мерцала в предрассветной неге.
Но только я не верила ему!
...Шел снег. Я замышляла о побеге.
***
Зимой, в чулане, в полутьме,
Что вьет паук в зимовке ленной, -
Там в сундуке, на самом дне
Хранится дар мой драгоценный.
Лежит средь скарба много лет,
Пустяк, свистулька – всех обманет!
И вытащить его на свет
Все недосуг – хозяйство тянет.
А по ночам мой дом не спит,
И память жжет, и дух нищает.
Кто крышкой сундука гремит
И мне событье обещает?
Ты - жар печи, ты - пес цепной,
Зачем мое ты сердце ранишь?
Ах, что ты делаешь со мной,
Пустяк, свистулька, всех обманешь!
И там, на голубых снегах,
Как зайца след всю ночь петляешь.
И, вознесясь к каким мирам,
Звездой холодною сияешь?...
Шардоне
Этот букет "Шардоне" слишком дорого стоил,
Чтоб наливать его в мутный граненый стакан:
Что ж ты в оркестр сошёл, инструменты расстроил,
Что-то свое напевая, ночной хулиган?
Кто же тебе подсказал эти адовы ноты?
Сорван концерт, и рассеяны толпы людей.
Да убоится гармония той позолоты,
Той, что слетает с твоих змеевидных кудрей.
Всё я простила тебе, не желая расплаты -
А остальным, знаю, распорядится судьба:
Слышишь, по площади уж громыхают солдаты,
Грабя театр и винные погреба.
Всё пожирает эпоха - меняются власти,
Ядом пропитаны бочки и музыка сфер.
И никому не нужны наши дивные страсти,
Наши любовь и вино, "Шардоне", например...
В Палермо смерть
в монастыре под Палермо есть музей мумий...
В Палермо - смерть, на мумий бородатых
Там можно поглазеть средь бела дня.
Но ты не пой про демонов крылатых,
Ведь очи ангелов - пронзительней огня!
Они смиренно взор свой опускают,
Оберегая наш земной покой,
Они душою нашей не играют,
И лишь подушки облаков взбивают,
Чтоб нам не ведать участи плохой.
Дай, Боже, в помыслах святынь не трогать,
Что Ты от любопытных глаз укрыл,
И сохранять классическую строгость
Насколько хватит сил, насколько хватит сил...
Ковчег
Будет нам, други, отрада -
Всех позовут на ночлег:
Светится наша веранда,
Маленький, тёплый ковчег.
Высится он над землёю,
Сам на Орловских столбах:
Дождь наступает стеною
Тут и в других волостях.
Что ж вы придвинулись к женам
И разговор поутих?
И не пора ли уже нам
Выставить часовых?
Небо оставило створку
Светлую – тонкий зазор.
...Белая, белая скатерть,
Старый чернильный фарфор.
Без табака изнывает
Стражник и грустно свистит.
Долго вода прибывает...
...Мама нам чай наливает,
Белой голубкой глядит.
***
Невидимый среди ветвей,
Царил и бился соловей.
И чтоб сирень пышнее расцветала,
Он воздух трелями взбивал,
А сад и пенился и оживал...
...О, этим воздухом и я сама дышала!