Дымы отечеств
Всё мимолётно и непоправимо.
Лохмотьями – на шпилях – облака.
Отечество клокочет едким дымом
в прокуренной груди товарняка.
В ознобе Город; каждый перекрёсток
вздыхает: «Лишь бы не было войны!»…
– а, помнишь? –
мы в безумных девяностых
взрослели на развалинах Страны…
Наш мир, давно потерянный, не рухнет.
Нам – по большому счёту – всё равно,
когда и с кем на тех же самых кухнях
пить то же полугорькое вино. –
За то… чтобы у стен отсохли уши,
чтоб слово закипело, как слеза…
а Бог молчит, с прищуром глядя в души –
в который раз не знает, что сказать. –
Возьмёт – по паре – всех (как при Потопе),
чтоб каждый удивлялся, что – живой,
пока по угасающей Европе
гуляет призрак Третьей Мировой…
и мимо проплывают чьи-то лица –
глаза в глаза – сплошной «лицеворот».
…но будет перевёрнута страница.
…и Стрелочник часы переведёт.
…а время… –
ни черта оно не лечит! –
«Мгновения… как пули у виска»…
– давай покурим, все «дымы отечеств»
бесстыдно выдыхая в облака…
Солнцем – на синем…
…впереди – колокольно-ржаная Россия.
Купола – по глазам! – Так пронзительно-ясно.
Всё казалось мне писаным солнцем – на синем,
оказалось: всё писано гарью – на красном…
-------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
если плачешь, к стволу припадая – берёза; чтоб повеситься – больше подходит осина. На заблёванной скатерти – пьяные слёзы. «Да какого ты ляда рыдаешь по сыну? – Ведь вернулся. Уже восемь месяцев – дома. Цел–здоров. Нет работы? – Найдётся халтура!» (Объяснять им, что значит – с «чеченским синдромом» – всё равно, что доказывать: пуля – не дура). Нет, не дура. У пули – другая натура…
делу – время. Страна продаётся «по таксе». На элитной Рублёвке – своя «субкультура». На странице истории – жирная клякса. На воде, значит – вилами: «равному – равный»? – прокричать бы навзрыд: «За Державу обидно!» – всё казалось мне писаным ложью на правде, а подложная правда казалась постыдной…
от себя убегая, дрожишь на перроне.
И душа умирает, себе же – чужая.
Тут не то, что слезы – и плевка не обронишь!..
«Посошок». Без закуски.
– Меня уважаешь?!
-------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
…бездорожье, бурьяны, кресты на погостах –
всё быстрее мелькая, проносятся мимо.
Время смыло оттенки лихих девяностых…
и российское знамя взлетело над Крымом.
…но хлыстом по спине ветер смерти – с Донбасса.
– Сохрани пацанов! Не пускай их из дома! –
Чтоб дожди не стонали над «пушечным мясом»!
…и повсюду – раскаты весеннего грома.
Пусть мужик перекрестится (грянет – не грянет?)…
от разбитого тракта до неба – Россия…
я стою на коленях, а в горьком тумане –
купола, купола… –
золотые. На синем.
Алёше не снятся…
/из дорожных зарисовок/
Всё – сам! – Он никак не согласен на меньшее.
Мальчишка – в тельняшке, но… спит, как сурок.
Алёше не снятся дороги Смоленщины…
(не видел он толком российских дорог).
Над верхней губой – чуть заметная родинка.
Он – сам по себе, не задолблена роль.
Он знает, «с чего начинается Родина» –
с таможни, со слов: «Пограничный контроль!»
…а плюшевый мишка две бусины вылупил
и смотрит насквозь, от бессонниц устав…
пока по «нейтралке» – из Себежа – в Зилупе
со свистом летит жёлто-синий состав…
За далями – дали вослед… и – так далее…
Смолистый рассвет заливает леса.
И вздрогнешь, увидев – колодцы Латгалии
сухими глазами глядят в небеса.
…и с полок слетают крылатые простыни.
…небритый сосед говорит: «Вуаля!»
…саднящий динамик фонит девяностыми –
«Зачем нам, поручик, чужая земля?»
Так странно – «просёлки, что дедами пройдены» –
другая судьба, незнакомая жизнь.
…и поезд опять прибывает на… Родину (?)
…а здесь, как везде… –
ни своих, ни чужих…
Крепкий орех
…только мама и ты. И весна на дворе.
Воздух детства, звенящий, как спелый арбуз.
Слово «Родина» – крепкое, точно орех –
не распробуешь с первого раза на вкус.
…середина пути. И дождём осаждён
серый город, дрейфующий в талой воде.
Так бывает: годишься не там, где рождён…
а бывает… и вовсе не годен нигде.
…и трясёшься в вагоне – судьбе ли назло? –
Вот и дерево кроной глядит на восток. –
Так подбитая птица встаёт на крыло,
безнадёжно ловя восходящий поток.
…а тебе говорят: «Так ведь это – твой дом!» –
ножевые слова – как удары серпа.
Слово – крепкий орех, да вот только потом…
от него остаётся одна скорлупа.
…и царапаешь душу в густой трын-траве.
Но с тобой пуповиной земли сплетены –
вместо матери – крест, вместо Родины – две
совершенно чужих бесприютных страны…
Город ты мой единственный
Чётное и нечётное – улицы ариметика.
– Не говори мне лишнего, ведь всё равно – не то! –
В красном трамвае с рожками – шумные безбилетники.
В зыбком морозном мареве – клетчатые пальто…
– Как не поверить в лучшее, если в кармане – семечки,
Город мой, отпечатанный в памяти навсегда –
старой ушанкой кроличьей, булочкой трёхкопеечной,
струнными переборами, искрами в проводах…
«Винный», «Пивной», «Закусочный», в меру обезображенный
пряным закатным соусом; кухонный шут и враль…
– Город ты мой единственный, памятью приукрашенный,
был ты таким «безбашенным» –
выл в голове февраль…
Хватит. Откуролесили. Впору бы образумиться…
Время упругим яблоком катится в никуда.
…но, за подкладкой Города, в тесном кармане улицы
прячется сумасбродная – только моя – звезда…
……………………………………………………………
Капли летят за шиворот. Ветром лицо исколото.
Жёлтый фонарь качается. Мокрая тень дрожит…
– Город ты мой единственный,
ну, извини – какого ты
лешего бестолкового – стал мне таким чужим?
Что остаётся? – Вымокшей тенью бродить по улицам,
жадно курить и сплёвывать в чёрные пасти луж.
Город ты мой простуженный, что же ты так нахмурился?
Сколько в тебе утоплено эдаких «мёртвых» душ?
Провинциальное
…и неважно, где он и как зовётся –
городок с часовенкой под ребром.
Ночью время черпаешь из колодца,
до утра гремишь жестяным ведром.
И душа наполняется зыбкой грустью.
Всё застыло будто бы на века
в закоулках этого захолустья.
На цепи по-волчьи скулит тоска.
…колосится утро над бездорожьем.
На лугах – ершистая трын-трава.
Вот бы враз оторваться, сдирая кожу! –
Отболев, отникнуть, но – черта с два! –
Как ни бейся – хлёсткая пуповина
неизменно тянет тебя назад.
…у хозяйки – брага (к сороковинам).
На столе – портрет (утонувший брат).
На цветастом блюдце – свечной огарок.
Кислый квас – во фляге. В печи – блины.
На плакате выцветшем – Че Гевара,
и ковёр с оленями – в полстены.
Даже то, к чему ты едва причастен,
прикипает к памяти навсегда.
В сенокос – царапины на запястьях,
да жара без продыху – ерунда.
От того, что было сплошной рутиной –
горячо и больно, по телу – дрожь…
тишина колышется паутиной –
даже выдохнуть страшно,
а вдруг порвёшь?
«Как у людей»…
…там, где тянутся к свету лучи частокола,
где закат домотканый, пропахший дымком,
в городке – с серебристым горнистом у школы,
с каланчой-старожилкой, с застывшей рекой –
обретаешься – сам себе фельдшер и знахарь.
Мало неба с овчинку! Но вот же… прирос!
Ломкий лёд под ногами, как колотый сахар.
Чёрно-белая графика голых берёз.
У лотка – мужики.
– Подходи! Будешь третьим? –
Отмахнёшься, исчезнешь, как блик на воде,
отзеркалив атаку лихих «междометий»…
но вернёшься,
и будь оно… «как у людей».
– За живых!
…а потом – за Серёгу и Саню…
(за других, кто успел не случиться седым)…
-----------------------------------
Поднимается в небо над рубленой баней
«дым отечества» – горький берёзовый дым.
…смыть три шкуры, содрать доморощенный «глянец»!
Выбив веником душу, пустить её вскачь!
На широком столе – самовар-самозванец
с генеральской осанкой
и мутный первач.
За окошком с «распятьем» – привычная песня –
храм пшеничноголовый да снег – полотном...
Здесь, однажды сгорев, непременно воскреснешь
в оживающей почве согретым зерном.
-----------------------------------
Говорят: «…век живи, не суди несудимых…», –
всё проходит. В простенке кукуют часы…
Будь для матери «луковым горем родимым»,
стань для родины солнцем в слезинке росы…
«Это русская сторонка»…
«Это русская сторонка». Летний зной в затоне тонет.
Спит соломенное солнце, зарываясь в облака.
Голосит петух поддатый: «Распрягхайте, хлопцы, ко́ней!» –
Метит в «яблочко» – навылет (чтоб уже наверняка)!
Хоть полшара – десантируй, здесь любому хватит места.
За бескрайним Енисеем всякий – Будда (в меру сил). –
Медитируют в Сибири дети светлой Поднебесной…
«Рэнь-шэн бу-кэ хвань-дэ-хвань-ши*» – как Конфуций говорил. –
Прав он был. Да кто бы спорил? – Всё бесценно. Время тленно.
Над чубатыми борами – желторотая заря.
Машут лапами берёзы. Вечер будет офигенным…
– Разбавляй речной прохладой жгучий спирт из «пузыря»!..
Ветеран двадцатилетний. Он послал меня в… европу!
Он сказал, что я с акцентом говорю!.. Достал баян… –
понеслись гнедые звуки по околице галопом. –
Это русское… застолье…
«Это Родина моя.
Это русская сторонка». –
Здесь тебя не ранят в спину.
Ночи лунные полынны. Тонкокожи тополя.
И… почти невыносимо… бьётся жаром за грудиной:
«Это русские картины…
это русская земля…»
--------------------------------------
* Нужно прожить жизнь так, чтобы ни о чем не сожалеть». Конфуций.
Без слов
Говорят, в Отечестве нет пророка,
да и кто б узнал его, если – есть?
Но зато опять на хвосте сорока
притащила сдуру худую весть.
…а в чужое сердце влетишь с разгона,
так тебя проводят – «на посошок»
полной чаркой спелого самогона.
Сумасбродно, ветрено… – хорошо!
…а потом – привычный рассол на завтрак.
Хоть полвека пей, всё равно – тоска.
Ты чужой здесь и… не сегодня-завтра
упорхнёшь, как ласточка с облучка.
… но пока… молчи! На душе бездонно.
Всё, что важно, сказано и без слов.
Просто Бог, шутя, раскидал по склонам
золотые луковки куполов.
Просто остро пахнут лещом и тиной
на равнинах волжские рукава.
И тебя пронзает гусиным клином
ножевая русская синева.