Нить
Уже готовясь к вечному убытью,
за сущий миг до траурной межи
он обвязал своё запястье нитью.
Конец свободный мне отдал:
– Держи!..
Затем шагнул с презрительной улыбкой
туда, откуда возвращенья нет.
Но след за ним скользнул суровой ниткой,
продетой через тот и этот свет.
...Та нить звучит
то властной тетивою,
то тихой паутинкой, то струной,
сакраментально делая живою
связь Навсегда Ушедшего со мной.
Живая нить! –
Ушедшего причуда
моей ладони трепет отдаёт...
Так жутко,
что сигнал идёт оттуда!
Так благостно,
что всё-таки идёт.
Новопреставленный
Теперь уже
ни смерть над ним не властна,
ни времени разящее копьё...
Торжественно, надменно безучастно
он утверждал величие своё.
А нам служить условностям несметным,
терзаться в страхах: сметь или не сметь?
И постигать,
что вольным и бессмертным
позволит стать
лишь собственная смерть.
Последний полёт
Тяжелеют полёты во сне!
То ли я,
то ли мир обезумел:
Наяву правят тризну по мне,
а во сне я нисколько не умер.
Тяжело, невысоко парю,
раздвигая тугие туманы.
На поминках
в родимом краю
пустотой наполняют стаканы.
Опьяняет друзей пустота
благодатью нетварного Духа.
Я над ними – распятьем Христа.
Мне антенны царапают брюхо.
Наяву на Земле меня нет,
в эту явь не резон возвращаться.
Но грядёт ослепляющий Свет,
и не может полёт продолжаться!
Налетавшись до самого дна,
я проснусь, коль Господь не обидит...
Отшатнётся в испуге жена
и меня сквозь меня не увидит.
Сокровенное
Прозрачные лужицы,
матовый лёд,
предзимье в наряде неброском.
Старинное солнце над миром встаёт,
над миром и нашим погостом.
Неясные тени парят от земли
сквозь день, набирающий силы.
И близкие завтрак уже принесли,
тоскуют у свежей могилы.
В пупырышках небо над ними дрожит.
и воздух – озябший и пресный.
И так оглушительно хочется жить,
что я попытаюсь воскреснуть.
Гостья
– Проходи, коль пришла. Я не трушу.
Ну, не вечно ж мне жить на Земле!
Только тело возьмёшь?
Или душу?..
Проходи, хлеб и соль на столе.
Кстати, где атрибутика драмы?
Где коса, капюшон – балахон?
– Предрассудки, – ответствует дама. –
Зри мой истинный стиль и фасон.
Я с опаской за ней наблюдаю:
Нет во взгляде ни хлада, ни зла...
– Я стихи посвящал тебе.
– Знаю.
Вот поэтому в гости пришла.
– Неожиданно.
– Сущность такая!
– Может, выпьем с тобой?
– Я не прочь.
– Вот смотри, есть бутылка «Токая».
Есть кагор «Украинская ночь».
А закусим... да хоть виноградом.
Спит жена, а готовить – облом.
Исходя из того, что ты рядом,
полагаю, не чокаясь, пьём?
А коварная гостья смеётся:
– Разве мы на поминках, поэт?
Золотое токайское льётся.
Бормочу:
– Да, пока ещё, нет...
Внутрь вино – откровенье наружу:
– Так зачем ты пришла?
– Посмотреть
на того, кто смутил мою душу,
написав «Я люблю тебя, Смерть».
Внутрь вино, а наружу отвага:
– Забирай меня, гостья, с собой!
– Не могу, что тебе не во благо
совершать, мой поэт дорогой.
И покуда тебя обожаю,
не посмею к себе призывать...
Что ответить мне гостье? Не знаю.
Видно, надо кагор открывать.
Незабвенная тайна кагора,
Раскрывающий души «Токай»!..
И смущенье впотьмах коридора,
и решительный выдох:
«Прощай»!
– Что за шум? – возникает супруга, –
Запах странный, бутылки пусты...
– Это сон, мы приснились друг другу.
– Будет сон, если пьянствуешь ты!
– Сон, родная, и в этом всё дело.
Посмотри на себя – это сон.
Ну, когда б наяву ты одела
вороной капюшон – балахон?
Бунт двойника
(баллада)
Густая зеркальная мгла,
там вязнет любое движенье.
Там комната плавно всплыла,
точнее – её отраженье.
Закат за окошком возник,
роняя кровавые перья.
И вот предо мною – двойник
с бокалом вечернего зелья.
Мы молча бокалы свели, –
по зеркалу дрожь пробежала.
Мы молча бокалы свели
и взгляды – подобные жалам.
В своей зазеркальной глуши
с каким-то злорадным весельем
он залпом бокал осушил,
хоть я лишь притронулся к зелью.
– Я смог, – он витийствовал, – смог!
Довольно терпеть униженье.
Отныне – я сам себе бог,
отныне я – не отраженье!
Ходила по зеркалу рябь.
Он вынырнул из заточенья.
– Отныне я больше не раб.
И да совершится отмщенье!
За то, что навязывал мне
движения, жесты, гримасы,
гореть тебе в чёрном огне,
смердеть в суете биомассы!..
Закат за окошком поник,
остыли кровавые перья.
Умри же, надменный двойник,
отрава подмешана в зелье!
Прощай. Моя совесть чиста.
Взглянуть мне хватило отваги:
зеркальная бездна пуста,
как лист непорочной бумаги.
Наутро протяжную трель
в прихожей выплёскивал зуммер...
Зачем вышибается дверь?
Зачем говорите, что умер?
Обретение строки
Вопреки уговорам жены и наказам врача,
крепкий чай с коньяком
пью ночами, как средство от боли.
Из бессонных глубин возникает под утро свеча
и огонь обретает
по чьей-то неведомой воле.
Смерть торопит:
– Поэт!
Если есть, что поведать, – пиши.
Для последних стихов
до восхода продлится отсрочка.
...И не словотеченьем,
а мироточеньем души
я исчерпан до дна,
и осталась последняя строчка.
О, интриги судьбы!
Я скитаюсь на том рубеже,
где для строчки финальной
(единственного варианта!),
как ни пыжься, ни злись, ни молись, –
не достанет уже
ни оставшейся жизни,
ни свежести чувств, ни таланта.
Смерть стоит за спиной,
смерть касается робко плеча.
Я хочу оглянуться,
но мне не хватает отваги...
Я умру на рассвете.
Инфарктно простонет свеча.
И последнюю строчку
Господь воплотит на бумаге.