Всякий дом
Всякий дом теперь слеп,
и всякий колокол - нем.
Завтра будет весна
капелями голосить.
Я рожу тебе сына,
когда ты придёшь совсем.
А сегодня иди. Пора уже уходить.
Растяжений не будет.
Разрывы - черней воды.
А чернее разрывов -
глаза домов без огней.
Ты меня столько раз
выпрашивал у беды,
что теперь я уже не нужна
никому, даже ей.
Кто-то сверху поставил на нас -
и проспорил всё.
Нем твой колокол, Донн,
гремит дорассветный дождь.
Две секунды ещё:
задохнуться в твоё плечо
и стигматить, стигматить,
пока ты к двери идёшь.
У камня
Не имеет значения, какова нынче скорость ветра.
Кто-то вчера затопил все корабли,
Чтоб не спалить их. Ты забыл сигареты
на песке у камня. Море сердито хрипит,
что устало давиться чужими вёслами, пьяным смехом,
что ему поперек уже - ступни мои лизать.
Я его утешаю - всё равно ты куда-нибудь да приехал
ещё за рассвет до того, как я стала ждать...
Ещё до того... Виноградник с холма катится,
проливается спелым из трещин наискосок.
А у нас тут - в разгаре триста какая-то пятница,
и мне давно не снится твое лицо.
У меня полный дом гостей и седые ресницы.
Солнце тихо сочится, я море сквозь пригоршни сею.
Ты забыл сигареты. Земля перестала крутиться.
Мне нельзя умереть. Мне однажды вернут Одиссея.
После войны
Он говорит с ней, точно она больна,
Ласково, лишь бы не взбаламутить дна,
Лишь бы её звенящая тишина
выдержала надрыв.
Он говорит и чертит карандашом,
мягким "три эм". Ложится к штришку штришок.
Пахнет палёным выцветший вещмешок.
Голову наклонив,
он замирает. Это - ничья вина.
Это потом растащат на ордена.
Гнётся от ветра и сыплется бузина,
катится под крыльцо.
Он ей не скажет. В ней нарастает звук,
равный благому мату с лиловых губ,
рёву снаряда, сброшенного на луг.
- Это его кольцо?!
Вместо креста нательного - на шнурке,
сжатое в смуглом, обветренном кулаке.
- Мы их тогда прижали совсем к реке.
Только вот... Только вот.
Будет пить чай - без сахара, с чабрецом,
Будет хрустеть несо'леным огурцом,
слушать сквозь хруст, как воет она в кольцо.
Выдохнет. И уйдёт.
Разлив
А весна! Послушай, какая весна!
Под рекой холмы.
На холмах трава,
на траве - вода,
а в воде - сыны
в Лету слитых царств,
долетевших стрел.
Что ни брат - то пал,
что ни пан - пропал.
Всяк и смел, и бел.
А над ними - ржа, вековая ржа:
рукоять ножа,
семисабельник.
На реке лежать,
небеса держать,
прорастать в тростник.
Вот весна - в засученых рукавах.
Всем, кто здесь давно -
расцветать в сады.
Не руби траву:
на холмах вода,
а под ней они
из зимы.
Берген
Я уеду однажды в Берген,
заведу себе тёплый дом
с удивительно белыми стенами,
белым полом и потолком.
В этом Бергене вместо неба
льется хмурое молоко,
под которым уже не плачется ни о ком.
По ночам буду слушать кромку
моря, выцветшего от зим.
Рисовать себя белым волком.
Белым, то есть совсем седым.
Посажу ангелят на полку,
чтобы город был виден им.
В этом Бергене все осколки
истают в дым.
Раскрывая окно, угадывать,
где сегодня варили глёг,
и откуда снежинки падали,
и чей срок
беспристрастно выводит маятник:
прямо-прямо-и-на-восток.
В тихом Бергене пледом вязаным
лечат шок.
Я уеду. Во мне от севера -
чёткость шага, скольженье вьюг.
...Дальний колокол. Льдины к берегу
горько льнут...
Ангелята, напудрив перья,
на краю чемодана ждут
отправления в дальний Берген
в любом году.
Осенняя Будда
Быть осенней Буддой, молчаливой, как мятный чай.
У последних гербер учиться покой дарить.
От волшебной двери отыскать-таки два ключа
и оставить попытки добраться до той двери.
Быть осенней и плавной, как реки, текущие зимовать.
Как молочный туман этих рек, уносить печаль.
Собирать опавшие листья. Не ждать. Не ждать,
что придет попрощаться тот, кто всегда прощал.
Слушать утро. Приправить корицей тёплый яблочный джем.
Помнить главное. Как воду в стакане, себя нести.
Этот мир так наполнен, потому что умеет уйти совсем.
Быть осенней Буддой, с которой ему по пути.