Главная » Литературный ресурс » Поэзия » Ростовская слобода

Ростовская слобода

18 мар 2021
Прочитано:
56
Категория:
Российская Федерация
г. Мытищи
Свекровь
 
Старый двор в затерянной станице.
Гладит небеса уставший взгляд
женщины, с которой породниться
выпало мне много лет назад.
Вот она скрутила листик мяты,
и о чём-то мирно тарахтя,
села. И на лавочке дощатой
вытянула ножки, как дитя.
Личико – мочёная грушовка,
лисий нос, в глазах тепло и дым.
 
Помнится, меня колола ловко
словом, будто гвоздиком стальным.
Зной кружил над крышами уныло,
и пока в кастрюле грелись щи,
сыну между делом говорила:
«Ты, родной, другую поищи».
Сын смущался, я кривила губы
и крутила пальцем у виска,
слыша, как гудят недружелюбно
сонные мушиные войска.
 
Но остыла прежняя гордыня,
словно уголь в глиняной печи.
Между нами стол, тарелка с дыней
прямо со свекровиной бахчи.
Злость ушла и больше не тревожит,
сгинула моя дурная прыть.
Я гляжу на сухонькие ножки
той, с которой нечего делить,
на закат, где небо безмятежно
греется и греет до зимы.
Чувствую, как в душу лезет нежность,
и не отмахнуться, чёрт возьми.
 
 
За десять дней до свадьбы
 
За десять дней до свадьбы он сказал:
«Я не готов».
И крыть мне было нечем.
Рубцом белела в небе полоса –
гудящий лайнер небо изувечил.
Я плакала у старых тополей
во дворике, в субботней дребедени,
где, путаясь в развешенном белье,
расхаживали люди-привиденья.
Какой-то дед – поддатый старый чёрт
сипел: «Не хнычь. Мы тонем там, где мелко.
Беда твоя, как молодость, пройдёт,
пей залпом жизнь... И дай на опохмелку».
Горланила старуха: «Лысый хрен,
не лезь до баб – чужая хата с краю».
 
Здесь не было годами перемен,
поскольку перемены всех пугают.
И я клялась забить на мужиков,
да ну их на, от них сплошное горе.
Шумели птицы, тени облаков
висели, как циновки, на заборе.
 
...Я шла домой, глотнув такую муть,
что бил озноб, до жара пробирая.
И так хотелось вечер обогнуть
с безлюдного нехоженого края,
упасть в траву, не думать, не спешить,
смотреть, как в паутине муха бьётся,
летит оса и тащат мураши
в чужую даль расколотое солнце.
 
 
Ростовская слобода
 
Выйдет месяц из тумана над ростовской слободой,
где лягушки окаянно голосят наперебой.
Справа – злачные широты, слева – сельский магазин.
В нём резиновые боты, пиво, антикомарин.
Прямо – сотка кукурузы, дальше Ленин-часовой
и фонарь лежит на пузе с перебитой головой.
Тьмой колхозной помыкая, свет рубя напополам,
ночь ползёт глухонемая по незапертым дворам.
Поглядишь, как звезды пшёнкой сыплет небо на крыльцо,
тяпнешь рюмку самогонки с молодильным огурцом
и, укутавшись рогожей, будешь спать мертвецким сном,
ни секунды не тревожась, не жалея ни о ком.
 
Спи, Алёша, в сладкой хмари, мучай храпом слободу.
Спи, покуда Змей Тугарин не собрал свою орду.
 
 
Под Бугульмой
 
Закрой глаза. Однажды будет встреча
в каком-нибудь кафе под Бугульмой,
где пресная баранина и гречка
заправлены остывшей тишиной,
где публика до мая разлетелась,
сквозняк и пыль пасутся у двери.
Мы снимем медовухой онемелость,
и всяких пустяков наговорим,
чтоб жизнь глядела весело и пьяно,
и сдержанность была невмоготу.
А месяц вынет ножик из кармана,
ломтями накромсает темноту.
Нас вынесет на улицу к воротам,
к мангалу, где дымок нетороплив,
где мы сойдём с ума бесповоротно,
друг друга в этом месте застолбив,
чтоб сутки бредить в местном пансионе,
дразнить судьбу, вытряхивать суму,
любить взахлёб, очнуться, и спросонья
не вспомнить ни себя, ни Бугульму.
 
 
Сгоревшая повесть
 
В костре покорно сгорает осень.
Никто уже ни о чём не спросит,
затишье – первый симптом разлук.
Гляжу на пламя, а вижу поезд,
в котором мы начинали повесть,
когда дороги вели на юг.
 
Я помню: лето, купе, два чая.
Мы поначалу с тобой молчали,
потом болтали наперебой.
На полустанках кричали тётки,
соседи пели и пили водку,
и угощали нас шаурмой.
 
Потом по скайпу встречали зиму,
давали ей превосходный стимул
теплеть, синоптикам вопреки.
И нагревалась она до жара,
когда мы, слушая песни Мары,
с тоской смотрели на рюкзаки.
 
Апрель, дойдя до кипящей точки,
однажды выхватил нас из прочих,
соединил в петербуржской мгле.
И ночь обоим казалась белой.
Мы целовались. Свеча горела,
по-пастернаковски, на столе.
 
Потом июль полыхал повсюду,
и мы сгорели в одну минуту.
Земля, рассохшись, была мертва.
 
Теперь не больно смотреть на пламя…
Последней в нас догорает память,
с такой же горечью, как листва.
 
 
 
Подборка финалиста Международной литературной премии им. Игоря Царёва «Пятая стихия-2020»