***
взлетали зонтики на пляже,
играла музыка в кафешке...
а нынче - обернёшься в спешке,
и видишь строй многоэтажек.
прошло два месяца, пожалуй!
начнёшь считать – всего неделя.
но ходишь ты, больной и шалый,
с отметкой солнечной на теле,
и натыкаешься на мебель,
и смотришься в чужие лица,
и, словно облако на небе,
рабочий стол в глазах двоится,
и ты свободою наказан.
экран мигает серебристый,
и день становится баркасом
и тихо покидает пристань,
и снова мысль, одна и та же.
и это что-то вроде бзика:
причалы. зонтики на пляже.
кафешка. чёртова музЫка.
***
Прибавляясь по капле, она проступает, проста
по составу, по сути – как соль ободками по луже –
неизбежная чужесть на самых глубинах родства,
неизбывная чужесть.
И когда, отторгаясь, окажешься ей обожжён,
что запомнится? Контур стекла, занавески в прорехах...
Так, случайно оставшись в приветливом доме чужом,
всё равно
ищешь повод уехать.
***
Звенят ледяные котлы. Прилипает
дыхание к стеклам. Как будто слепая,
проходит собака в собачьем плаще,
а больше прохожих не видно, не слышно.
Повисли деревья, движенья излишни.
Набросок, исполненный в карандаше.
Паук паутиной дома оплетает,
и тихо от лета душа отлетает,
и легче смиряться, и проще терять,
и, кажется, город ползёт еле-еле,
и сонные горцы в унылых газелях
сидят и гортанно туман матерят.
И кожа горит от уколов игольных.
Гудение меди и гул колокольный
во мне раздаётся сильней и сильней,
болит неизменно, и, чтоб не болело,
туман, обложи меня справа и слева
холодной сиреневой ватой своей.
***
Простая жизнь, обычные дела,
зеленый суп, сиреневая миска,
лоснящаяся летняя редиска,
залитый солнцем краешек стола,
прозрачной шторы кружевная сеть,
и ни стихов, ни прозы, ни надрыва,
и липким мёдом истекает слива,
и можно вечность на неё глядеть.
И я гляжу, служу простым делам,
перемещенью солнца и предметов,
и светофильтр то бел, то фиолетов.
И горький чай,
с забвеньем пополам.
***
Это воздух такой: с каждым днём холодней.
в нём отчётливей звуки и контуры резче.
Это возраст такой: поумневших детей
осторожные дружбы и редкие встречи.
Это, в общем, про многих, кому повезло
жить вдали друг от друга в счастливом покое.
Это время, когда вечерами тепло
одному, если плед и коньяк под рукою.
И скользишь мимо лиц и событий и дат,
и звенит листопад, и шуршит автострада.
Это просто пора, когда нечего ждать,
да никто и не ждёт, никому и не надо
снова верить во что-то, до сжатых пружин,
окрестясь, оголенной проводки касаться...
В холода как-то легче казаться чужим.
Как-то проще казаться.
***
...прожить с тобой всю жизнь,
и под конец -
возненавидеть,
так, как ненавидят
убогую, больную часть себя,
багровую культю, бугор на коже,
привычное, случайное уродство...
Но перед тем - прожить с тобой всю жизнь:
варить обед, обыденную ругань
не замечать, на кухне мыть полы,
в аптеку бегать, вызывать врача,
сидеть с тобой в облезлом коридоре
и отвечать, угадывая фразу,
а после - ничего не отвечать.
Вести тебя домой, кормить, лечить,
орать в ответ, твердить: невыносимо,
и, силы отторжения стыдясь,
мучительно пытаться что-то вспомнить...
Но два инсульта сделают своё,
сотрут прицельно - самое начало,
все запахи, все имена, все лица -
о чём бы пожалеть или заплакать.
И не заплакать.
И не пожалеть.
***
ни тебя, ни меня, только тени, и ветер, и тени,
только соль на камнях – проступила и сразу пропала,
и качаются тонкие стебли подводных растений,
бестелесные духи медуз и погибших рапанов,
только крик над водою, высок и всегда безответен,
на дрожащих холмах – черепков серебристые груды,
ни тебя, ни меня, только ветер и рваные сети,
и дитя у воды, что явилось само, ниоткуда.
это девочка – слышишь, она осторожно ступает
по песку и по водорослям, по кускам перламутра,
и сквозь водную толщу огромная рыба слепая
всё глядит на неё, и не видит, и плачет как будто.
***
Мне читал свои стихи торговец,
в дверь мою случайно заглянувший.
Звякали флаконы в чёрной сумке.
(лучше б водка или там портвейн).
Глядя на меня, вошедший понял:
у него здесь ничего не купят,
и сказал: «А я вот... сочиняю!
Я сейчас вам свежее прочту!».
И прочёл, свежее не бывает,
и спустил он с привязи анапест,
с амфибрахия стащил намордник,
и хорею отстегнул строгач.
В сумке громыхал парфюм молдавский,
но довольный уходил торговец,
и хорей охрипший плёлся следом,
и анапест рядом семенил.
***
вот так и жить, как будто ничего
не происходит в мире, только ливень
врывается в окно, нетерпеливо
раскачивая жизни вещество.
вот так и жить, как будто ни тебя,
ни прошлого, но лампочка и книга,
слова и свет. а прочее безлико,
не в фокусе, и пиксели рябят.
вода и ветер, что еще, скажи -
штрихи стихии за вагонной шторой...
ничто своей не делая опорой,
вот так и жить, как будто просто жить.