ПОСЛЕДНИЙ ПОЭТ
Простим вокзальные повадки глядеть в окно на Хуторской
И чай помешивать несладкий, и звук подслушивать пустой,
И знать, что на кольце трамвайном, на птичьем рынке, — ни души,
И свет скупой в бараке свайном гасить —
«Оставить?» —
«Потуши...»
Ему — без нашего участья — достались лестница и двор,
И обнажённые запястья, и беготня крысиных нор,
Усталость в тридцать, в сорок — старость, а в пятьдесят — куда глаза!
И жизнь прошла — какая жалость! — и не поправить ни аза...
Простим тому, кто трудно дышит в прихожей общей, шарит ключ,
В чей таз течёт в проломы крыши, чей кашель с лестницы колюч,
Кто пробирался в коридорах и натыкался на щиты,
Вдыхая пыль, давился в шторах тяжёлым тленом нищеты,
Тому — на ком замкнулось время и оборвался календарь.
— Повязкой уксусною темя и доли лобные ошпарь!
«...Мы стольким столько обещали! Но нам, должно быть, не дано,
Чтоб жизнь в эпоху умещали, как бы в ладонь веретено.
А значит — нам досталась участь среди развешанных простынь
Прожить не радуясь, не мучась, с одной заботой: — «Не простынь!...»
* * *
З. К.
Попробуй, возрази: когда-нибудь и нам
Предстанет кочевать по весям и холмам
Не путником, не странником дорожным,
А чем-то вроде памяти о том,
Как берега уходят под шестом,
Что жизни — не объять стрекозьим зреньем сложным.
Ты вдумайся: как это нелегко —
Назвать себя по имени «никто»
И ощутить не кровь, а протеканье лета
По хрупким обнажённым проводкам,
Не мысль, а хаос чувствовать, а там —
И не сознаньем называют это...
Когда-нибудь, но через много лет,
Нас поглотит, на свет разъяв, фасет,
И не узнаем, встретившись снаружи,
Ни дворика московского дубы,
Ни голоса, ни — строгой худобы,
Не выдадим себя, ничем не обнаружим...
* * *
Когда светило гаснет где-то —
За сто шагов не одолеть
Куртины скошенного света,
Уже остывшего на треть.
И над остуженной равниной
Перетекает полынья
Не то тоски неодолимой,
Не то ушедшего огня.
И тень, отброшенная нами,
Не след ли совести извне
В ненаделённой именами
Однообразной вышине?
Чем выше в гору — тем просторней
И тяжелее
говорить...
Да воспылает воздух горний!
Да нас ему
не укорить!..
* * *
Александру Михайловичу Ревичу
«В глубины осени глядит рогатый скот...» —
Бормочешь напролёт... А нас подстерегает
Тяжёлой степи пыльный разворот,
И птица бьёт крылом, не улетает.
Размеренные грузные шаги
Завешены сквозящими кустами,
Скрипит арба, вращаются круги,
Трава просыпана, «...и дождь местами...»
О Господи, откуда это в нас?
Зачем следим за шагом поневоле
Цветных гуртов, не отрывая глаз?
Спокойный шум воды по кровле.
А радио бубнит... — Да оборви его!
Давай подумаем и восстановим здраво:
И степь покатая, и дождь...
— Ну что с того?
«А в яслях скот...» — Да что же это, право!
Стемнело. Озеро вливается в тростник,
«В глубины осени...» —
Когда-нибудь должно же
Явиться с голоса, всего верней, на миг,
Что фраза горькая свербит и гложет...
* * *
Постоялец поднимется в десять.
И уляжется в час рыболова.
Понапрасну не выронит слова.
Предварительно каждое взвесит.
Он глядит в слюдяное оконце
На короткую грядку укропа,
В чайной чашке елозит по донцу,
Подбирая потёки сиропа.
Потолочная прелая балка
Осыпает чаинки распада,
И скрипят, словно ось катафалка,
Восемь крон госпитального сада.
Кто-то бродит на мягких подошвах
По периметру дачного лета,
И сияет осенняя прошва
В безутешных балладах поэта.