Королева Марса
Она всё ещё королева Марса
или другой
ледяной планеты.
Работа,
фитнес,
тренинги,
сальса.
Ей безразлична твоя вендетта.
Не смотрит так,
словно ты –
стеклянный.
В пол не глядит,
не отводит взгляда.
И не улыбается
постоянно –
ей от тебя
ничего
не надо.
Стократ холоднее, чем Антарктида,
душа-ледышка
– цена покоя.
Не верь, что на месте любви обида.
Там пусто.
Сердце
теперь
с дырою.
Она – на Марсе.
Летает вольно.
Не замечает влюблённых сонмищ.
Больше не мёрзнет.
Теперь –
не больно...
Кто её заморозил – помнишь?
Письмо из Парижа
Татьяна, я пишу вам чаще,
чем позволяет этикет.
Что делать! Образ ваш пьянящий
царит в душе моей. И нет
для сердца бедного надежды.
Хоть я, как Чайльд-Гарольд,
прилежно
по миру странствую один –
но, вероятно, до седин
уже не знать иной мне доли,
уже покоя не узнать!
Приговорён я тосковать
в столицах, в море, в чистом поле...
Мне опостылел белый свет –
в нём для меня лекарства нет.
В Париже нынче бал за балом.
Но танцы мне на ум нейдут.
Не странно ли, что с нами стало?
Я – местный книжный червь. И шут.
Читаю днями. Половину
трудов святого Августина
теперь я помню наизусть.
Природен грех! Какая грусть!
Со злом внутри себя сражаюсь,
всем окружающим на смех.
И больше не ищу утех,
в духовном мире обретаясь.
Но грех уныния силён:
покамест – побеждает он.
А вы, та девочка-дикарка,
что просто и наивно так
мне – незаслуженным подарком! –
дарила сердце как пустяк,
теперь блистательная дама.
Я напишу без лести, прямо:
недостижимый идеал
(Хоть я немало женщин знал).
Вы для меня, Татьяна, святы!
И даже краешка одежд
да не коснётся суд невежд.
Вы в красоте не виноваты.
На вас – Господня благодать.
Но грешен я. К чему скрывать?
Читаю я о Божьем Граде,
а перед взором – вы одна!
То в сельском простеньком наряде,
то в отчем доме, у окна,
а то в малиновом берете
скользите в танце... На паркете
изящной ножки силуэт...
Увы! Но мне спасенья нет
в писаньях мудреца святого!
И как я ни смиряю плоть,
не попускает мне Господь
забыть.
Знать, средства нет такого,
чтоб сердцу запретить любить!
...Засим, прошу меня простить,
прощайте, о моё виденье.
Не в силах оборвать я нить,
что – пусть непрочно, на мгновенье –
могла бы нас соединить.
Я знаю: слов моих напрасных
вы не прочтёте.
Как ужасно,
как горько знать, что письма – дым,
и что сгореть придется им!
Смирился я и стал послушен:
не жду любви, не жду вестей,
затворник, не зову гостей,
спасаю Августином душу.
И в день лишь раз пишу я вам!
И письма жгу в камине.
Сам.
Дорога домой
Кто за славой, кто за златом,
кто за верой... Я - домой.
Я спешу к родным пенатам -
для вселенной - малый атом,
атом тёртый
и упёртый,
и пока еще живой.
Кто-то лугом, кто-то лесом,
кто-то морем... Я - войной.
Месит смерть крутым замесом,
пули пляшут мелким бесом:
вжик над ухом,
почва пухом...
Я - пока ещё живой!
Тот на шаг, а тот навечно,
этот зрячий, тот слепой...
Мы дрова войны! - и в печь нам
путь пролег бесчеловечный.
Выживая -
убиваю.
Сам пока ещё живой.
Следом Гога и Магога
я иду - чужой тропой.
Зла посеял слишком много.
Будь ты проклята, дорога!
Кровью вымыт,
Зверем принят,
может, к горю - но живой...
Я ведь просто шёл домой!
Сосед
Бают люди, что сосед наш - горяч.
Каждый вечер во дворе - крик да плач.
Каждый вечер во дворе - тарарам.
И не совестно ему! Стыд и срам!
Днём же - рыбой на песке - тих и вял.
Видно, ночью ни минутки не спал.
Взгляд угрюмый вечно в землю упёрт.
Чистый зомби - и не жив, и не мёртв.
Словно выключен. Весь день невпопад
говорит не то, смеётся не в лад,
или врежет по стене кулаком -
штукатурка так и рухнет куском...
Ну конечно, он алкаш: явно пьёт.
И жену свою, красавицу, бьёт!
Ведь красны всегда соседки глаза -
знать гуляет от него. Стрекоза!
Шепоток заспинный, слухи, молва...
Та общественность, что вечно права,
всё решила для себя с давних пор.
Каждый первый во дворе - прокурор.
Пьянству - бой! Такой сосед нам не в масть.
Может пьяный и убить, и украсть.
Нам такие не нужны! В горле - кость.
Через зубы говорят, смотрят сквозь.
А соседке в ночь опять не до сна.
Что с любимым, видит только жена:
как он в судорогах бьётся, хрипит,
как рубец под сердцем кровью налит,
как он стонет, как кричит без конца -
как война не отпускает бойца!
В дальний путь
Мой друг собрался в дальний путь,
за тридевять морей.
Не удержать, не повернуть -
мой друг
собрался в дальний путь.
Через плечо шепнул: прости,
пора в дорогу, отпусти!
Оставшихся согрей.
Спал пёс, в печи трещал огонь,
но во дворе - осёдлан конь,
горяч, нетерпелив.
В прицел
на беззащитных нас
глядел
судьбы кошачий глаз,
пугающе-красив.
Мой друг шагнул через порог,
меня не взял с собой.
Не захотел или не смог.
Мой друг
шагнул через порог...
Часы стучали на стене.
Он целый мир оставил мне,
жаль только - что пустой.
Здесь бродит пёс, себе не рад.
И, в пустоту уставив взгляд,
я кутаюсь в платок.
Сверчок
украл последний сон:
смычок
всю ночь терзает он,
как неотступный рок.
Мой друг ушёл в далёкий край,
где нет земных забот.
Ему открылись двери в Рай,
мой друг
ушёл в далёкий край.
А на лугу - табун коней,
и знаю я: в один из дней
мой пёс хвостом качнёт,
узнав горячего коня,
что бьёт копытом у плетня.
И, свой оставив кров,
шагнуть
окажется легко.
Мой путь
проляжет далеко -
за тридевять миров.