* * *
О марте. О том, что, мол, двое порток…
О том, что ручей превратился в поток –
бурлит, – так и жизнь наши судьбы
уносит, и ты не успеешь моргнуть –
уже проморгал: в чём была ее суть?
И если мы жертвы, кто судьи?
Наверно, не зимы, не весны, а те,
кто нами был предан, забыт в суете –
мы прожили врозь в этом мире,
теперь разминемся, боюсь, и в ином.
…Ах, ветер! Куда ты летишь табуном?
Ты, загнанный, в пене и в мыле,
рванешься – и рухнешь на полном скаку.
Вот так оборвать на полслове строку:
длиннее стал день – жизнь короче.
О марте. О том, что всё лжет календарь.
О том, что ты грешник и молишь: «О дай
мне видеть грехи свои, Отче».
* * *
Где речь, исполненная смысла?
Ты слышишь, пауза повисла.
Что это? Ангел пролетел?
А может, Время на закланье
ведут – и вот оно, молчанье
ягнят, и судороги тел
предсмертные – а как иначе?
Зайдёшься в крике или плаче –
не страшно, страшно если рот
твой запечатан немотою, –
спросив себя «чего я стою?»,
мычишь, как бессловесный скот.
И крик твой нем – зияет вон как
твой рот, как чёрная воронка, –
она засасывает речь.
Так мир, вдруг ставший бессловесным,
теряет связь с Отцом Небесным,
и Слова нам не уберечь.
* * *
Дымно-сизое небо, и птицы – о, сколько
их! Пылает закат. Это ты, моя Ольга,
за меня отомстила – и до облаков
пламя гнева и страсти во веки веков!
Что древляне? Охвачен весь запад пожаром.
Лучшим сном наяву и безумным кошмаром,
что ни вечер – кровавая баня зари.
До скончания века гори!
* * *
1.
Заря догорела. Ты зябко плечом,
поводишь и хочешь понять, ну о чём
приспело сказать с чувством, с толком,
и с расстановкой – о колком
воздухе декабря:
невечерняя зорька, заря
спотухала – нитэ заря, ой да тройка
серо-пегих… А сердце-то – ой, как! –
вдруг заныло… Казалось бы, ну и шут
бы с ней, с этой песней, но «тройка» – маршрут
от окраины к центру, длина его в сорок
с лишним лет – до чего же он долог. Как дорог!
Три копейки – пятнадцать рублей, а вся жизнь
кочевая – она в промежутке… Держись
ты за поручень крепче – тебе до конечной
в гости к маме… Однажды во Млечный
превратится трамвайный, цыганский путь –
ты про ту зарю не забудь!
2.
Мой табор жизни, под всхлипы скрипок
ушел ты в небо с тележным скрипом.
Ах, звон гитары! ах, бубна ритм!
Мой конь споткнулся – и не до рифм,
не до стихов мне: откочевали
все, кто мне дорог, – я на привале
их не застану: ушли за край,
а мне не светит дорога в рай.
Костры погасли. Умолкли песни.
Мой табор жизни, вернись, воскресни!
Приспело время лихих годин.
Я в диком поле стою один.
Мой конь не может расправить крылья.
«Есть кто живой здесь?» Лишь степь ковылья
на сотни тысяч – веков ли, верст.
И ни души нет до самых звёзд.
* * *
Если я настоящий, то всё ж не индеец.
Я не ведаю, сколько мне лун, а высчитывать – лень.
Но пока я живу – я надеюсь
и с утра говорю «добрый день».
Где здесь логика? Выйду на улицу, гляну – составлю депешу:
день недобрый, но ради него этот гимн.
Перед коброй аптечной опешу –
где достать ностальгин?
Сколько лун, сколько лет, сколько зим, сколько весен –
не считаю, одно лишь приходит на ум,
что всю жизнь я плутал меж трех сосен,
окликая «ау!»
Но в ответ не дождался ни звука. В индейцев
мы играли в «Лесном», когда были детьми.
Жить – живи, а надеяться – нет, не надейся.
Ты последний, пойми.
* * *
Капелька, кровиночка, елинка,
сказочная птица Метерлинка,
я нашёл тебя лишь в сорок лет.
Трепетная тонкая лучинка.
Теплится в душе твой тихий свет.
Мне тебя цыганка нагадала.
Я пришел в твой дом пешком с вокзала
жизни, ты мой верный оберег –
то, чему конца нет и начала,
то чего не высказать вовек.
Точно по щеке моей слезинка,
лунная бежит к тебе тропинка,
охраняя душу от невзгод.
Капелька, кровиночка, елинка,
я иду к тебе из года в год.